Обманутые надежды

На чёрном безжизненном небе горел бледный диск полной Луны. Несмотря на то, что ночь обещала быть морозной и ясной, нельзя было разглядеть ни одной, даже самой маленькой звёздочки. Словно сам Дьявол прорвал картонное тёмное полотно, оставив на нём уродливый белый след от большого пальца, и давая возможность, таким образом, рассмотреть скрывающуюся за бутафорией пустоту. Силуэты деревьев, такие же чёрные и унылые, скрипели голыми ветвями и раскачивались из стороны в сторону, словно маятники. Куда бы не гнул их ветер, они спешили вернуться к прежнему положению, хлестая в ответ морозный воздух с таким же остервенением, с каким таящаяся в нём внешняя сила заставляла их подчиниться своей направляющей воле. Поздней осенью при первых заморозках, да ещё в ясную ночь, ветер завывал с такой силой, что даже в лесу, где как раз после захода солнца и просыпается, выползая из всех щелей, обречённая, но неостановимая жизнь, все прочие звуки казались отдалёнными и тихими, если они вообще были слышны. Отдельные шорохи сдуваемых ветром перегнивших листьев или шелест крыльев невидимо перелетающих птиц сливались в один сплошной неясный гул. И только прислушавшись можно было различить, как из этого шума прорываются, один за другим, одиночные яростные выкрики «Повесить их!», «Застрелить сукиных сынов!». На мгновение ветер смолкал, и тогда уже ничто не сдерживало десятки разгневанных голосов. Грелль поёжился. Очередной холодный порыв, такой же немилосердный к его судьбе, как и спрятавшиеся в лесной тени голоса, пронзил резкой болью обмороженные ноги. Он переступил с ноги на ногу, разгоняя кровь. Однако кожа этих ничем не прикрытых конечностей, исполосованная многочисленными неглубокими ранками, так задубела, что он и не заметил, когда несколько колючих веточек впились в его босые ступни, только усугубляя положение. Подвёрнутые до самого верха штанины даже не показывались из под полов длинной посеревшей от времени рубахи, обрывки которой ветер трепал с особенным удовольствием. Грелль, казалось, и не обращал внимания на эти видимые неудобства. Безразличный взгляд его был направлен вперёд, туда где пробивалась среди кривых, слившихся с мраком стволов небольшая, освещённая луной полянка. Грелль смотрел на неё, сощурив глаза, не обращая внимания ни на яростный гомон скрытых тенями людей, ни на ломоту в связанных за спиной руках. Странное чувство вызывала у него это полянка. Её участок был сейчас единственным хорошо видимым местом. Низкая сухая трава покрывала его сплошным ковром. Грелль со своего места даже мог разглядеть, как мерцал иней на её ломких травинках, как из-за спутанных голых ветвей игриво высовывался край Луны, как он освещал торчащее прямо по центру поляны уродливое старое дерево, распростёршее во все стороны свои корявые лапы, словно пытаясь дотянуться до себе подобных, чуждающихся его деревьев. Чем-то эта полянка ему безусловно нравилась, несмотря на то, что на одном из самых крепких и толстых сучьев её единственного дерева трепыхались на ветру две скрученные в тугой канат верёвки. — Идёт! — раздался внезапный радостный крик за спиной. Грелль обернулся и, присмотревшись внимательнее, не смог сдержать дьявольской усмешки. Впервые за долгое время его глаза, казалось, уже окончательно потускневшие, вспыхнули предвкушающим блеском. Из леса, со стороны дальней тропинки, шли трое мужчин. Деревенские ей практически никогда не пользовались, предпочитая более короткий и быстрый путь через заросли орешника и избегая болот, а потому сразу догадались, кто это был. Все, кроме Грелля, заметно оживились, выражая своё одобрение несдержанным улюлюканьем и крепкой бранью. Трое мужчин без спешки продолжали свои путь, иногда, правда, почти останавливаясь, и тогда один из двух идущих по краям людей замахивался кулаком и проталкивал вперёд плетущегося по центру человека, кажется, не спешившего приближаться к орущей толпе. Когда они всё-таки подошли и поравнялись с остальными, любой из присутствующих мог бы узнать в этих неизвестных двоих конвоиров, выбранных из числа сельчан. А избитым и связанным парнем, который выплёвывал попавшую в рот и вяжущую язык кровь, был не кто иной, как Дэниел. — Блядское отродье! Убийца! — кричали негодующие, выступившие навстречу люди. Всё внимание и вся ненависть, до этого момента обращённые на Сатклиффа, избрали себе новою цель. Один из конвоиров толкнул пленника в сторону Грелля, так что тот едва не упал, стараясь избежать столкновения. Оба замерли, встав друг против друга и встретившись сверкнувшими в темноте белками горящих глаз. Причём если хищный взгляд Грелля представлял собой путанную, неоднозначную смесь из ненависти, ликования и злорадства, то ясные голубые глаза его мучителя сияли присущим им спокойствием, сочетаясь с мягко приподнятым уголком губ. Выступившие из-за теней люди, к своему изумлению и ужасу разглядев это невозмутимое лицо, в то же мгновение приходили в слепую ярость, так что, казалось, не будь в качестве охраны при пленниках двух конвоиров, то жаждущая крови толпа разорвала бы их прямо на месте, не дожидаясь приготовленной на поляне экзекуции. Грелль только натянуто улыбнулся тому, с какой легкостью этот голубоглазый Сатана выводит из себя обступивший их сброд показным спокойствием. Глупые люди, они не понимают, что не для них он напяливает на лицо маску лживого добродушия, что у него нет и никогда не было цели показывать своё превосходство над ними, демонстрируя пренебрежение к скорой, уготованной ему смерти. И только Грелль понимал истинную причину. За три года, проведённые в доме Дэниела, он пережил все круги ада и, не имея другого выбора, усвоил слишком дорогой ценой: что бы не происходило — это лицо, усмехающееся его боли и страданиям, останется неизменным. — Чего мы ждём? — пробасил какой-то мужчина и вышел вперёд на пятно лунного света. — Стоим тут на холоде посреди леса, как черти. Повесить их и дело с концом! Со всех сторон послышались возгласы одобрения. Грелль огляделся и с удивлением отметил, что глаза его привыкли к темноте, и теперь вместо мерцающих между деревьями глаз, он видел силуэты и даже лица разъяренных людей. — В доме остались ещё двое наших, — серьезно сказал один из конвоиров и сделал повелительный жест рукой, призывая засуетившихся людей оставаться на местах. — К тому же, мы не можем сделать это без председателя. Он имеет больше прав присутствовать при казни, чем каждый из нас. — Когда мы уходили из того дома, — сказал вдруг какой-то молодой парень из отдельно держащейся группы сверстников, растерянно и озлобленно смотрящих на Дэниела, — Сэр Хоггарт был ещё там. Тогда как раз выносили её тело, а он замер посреди комнаты и не давал пройти парням. Его даже кто-то поддерживал, чтобы он не упал и так же аккуратно отвёл в сторону, освобождая дорогу. Не думаю, что он будет в состоянии прийти. Конвоир кашлянул в кулак и с упрёком посмотрел на парня: — Придёт, Том. В каком бы состоянии он не был, а придёт, — против воли яростный взгляд его скользнул по Дэниелу. — Вот когда сам будешь отцом, тогда поймёшь. — Лучше бы им поторопиться, — согласился кто-то с мальчишкой. — Мы такими темпами до утра прождём. — Холод собачий, — сказал другой, затягивая потуже пояс на плаще. — Если до рассвета тут досидим, глядишь, ещё на охотников натолкнёмся, а они, сукины сыны, охране на нас набрешат, — проворчал третий, сплёвывая. — Нет здесь никаких охотников, — заявил конвоир сердито. — Только этот недоносок, — он указал рукой на Дэниела, — на этих болотах охотился. А вы, вместо того, чтобы скулить, вспомнили бы лучше, сколько сэр Хоггарт сделал для нас. К кому вы всегда обращаетесь со своими жалкими просьбами и ходатайствами? К председателю. Многие из вас знают его лет сорок, не меньше. Так что прекращайте нести этот вздор и сделайте всё по чести, когда первый раз в жизни ему понадобилась ваша помощь. Ждать будем сколько надо и никто нас не заметит, если стрелять не будем. Так что убирайте свои железки и помните, для чего мы собрались. Ни к чему это. Конвоир закончил речь, выжидающе оглядываясь на товарищей. После общего нерешительного молчания в воздухе замелькали дула убираемых пистолетов. Даже неблагоразумная озлобленная толпа, объединённая чужим горем, внимала голосу здравого смысла. Ведь один шальной выстрел и всё пропало. Тут же из деревни нагрянет охрана, так несправедливо и безосновательно осуждающая самосуд, и лишит собравшихся возможности предоставить своему другу и покровителю святое право на кровную месть. Более того, на некоторых из собравшихся речь произвела такое сильное впечатление, что один из парней, не сумев сдержать распирающей изнутри ярости, рывком поднял с земли увесистый камень и бросил его в Дэниела. Осуждённый с лёгкостью увернулся и, словно танцуя, встал рядом с Греллем, сделав полуоборот. На разочарованное шипение неудачливого стрелка он только презрительно фыркнул, растянув окровавленные губы. Грелль смотрел на него и молчал. Из-за этого внезапного выпада Дэниел оказался слишком близко. Бессознательным движением Грелль едва ли не попятился назад, но вовремя остановил себя, сделав глубокий обжигающий горло вдох. Отступать надо было в том чёртовом доме, где это могло дать ему пару лишних секунд до того, как вернувшийся с охоты Дэниел бросит его на кровать и вывернет ободранные запястья. А сейчас, ночью, в лесу, среди десятка с лишним людей, убеждённых в том, что он убийца, и нетерпеливо поглядывающих на трепыхающиеся в лунном свете верёвки, ему больше не надо было бояться его, не было нужды отступать. Но даже напоминая себе об этом, Грелль чувствовал, что никакие слова не заставят его забыть то, что он пережил. Останется маленькая часть, которая несмотря на доводы разума, будет снова и снова замирать внутри при виде Дэниела. Правда, и ей осталось недолго. Мёртвым душевная боль незнакома. Грелль посмотрел в голубые глаза напротив, остановившиеся так близко, что лица его коснулся тёплый пар от чужого дыхания. Его самый страшный кошмар находился рядом и молчал, с безразличием наблюдая за движением теней в темноте. Не спрашивая Грелля, тошнота подступила к горлу, а заведённые за спину руки стиснулись в кулаки. — Как же я хотел это увидеть, — сказал Грелль тихо, так чтобы стоящие поблизости конвоиры не услышали его. Благо, даже ослабевший ветер был достаточно сильным, чтобы скрыть приглушённые голоса. Дэниел, изобразив удивление, с интересом уставился прямо на Грелля. — Увидеть что? — Как твою голову разобьёт камень, — решительно ответил тот. Дэниел усмехнулся. — Думаешь, на мне мало крови? — Если бы это зависело от меня, то её было бы намного больше, — процедил Грелль. Бровь Дэниела изогнулась и показался на припухлом лице белый ряд сверкнувших зубов, сразу же помутневших от багровых, застывших на тёплых губах сгустков. — Я смотрю, тебе тоже хорошо досталось, — сказал он улыбаясь, и с профессиональным интересом осмотрел свежие следы на бледной коже. Грелль хотел ответить очередной дерзостью, но как только он заметил тот самый оценивающий взгляд, слишком хорошо знакомый ему и не сулящий ничего, кроме непременно последующей боли, слова, уже готовые было сорваться с губ, так и остались неозвученными. Дэниел без труда уловил эту потерянность, которая, несмотря на критичность ситуации, явно пришлась ему по душе. Он придвинулся лицом ещё ближе к замеревшему Греллю, коснувшись лбом спадающих по плечам алых волос. — Но ты ведь понимаешь, что заслужил это? — прошептал он своим мягким, вкрадчивым голосом. — Стоило мне уйти на одну ночь, как ты впустил в мой дом посторонних, позволил им перерыть все мои тайники и избить себя, как маленькую суку. — Вспомнишь об этом на виселице, урод, — прорычал Грелль, отворачиваясь, но не отступая. — Только вместе с тобой, любимый, — ответил Дэниел ласково. Он прикрыл глаза и провёл кончиком носа по затвердевшей от холода красной пряди, словно хотел приласкать её, но, не имея возможности использовать руки, ограничился этим слабым, даже не ощутимым для Грелля прикосновением. — Ты сказал им, что я связан с той девкой? — спросил Грелль вдруг. Дэниел открыл глаза и разочарованно отстранился. Ни разу за эти три года он не останавливал начатых ласк. Однако сейчас он был вынужден подавить это фантомное чувство, что было намного труднее сделать учитывая тот факт, что к этому желанному телу он больше никогда не притронется. — Она лежала под твоей кроватью, — ответил он с насмешкой. Глаза Грелля расширились от непроизвольного изумления и ужаса. Он знал, что где-то в доме Дэниел хранит несколько трупов. Было легко догадаться об этом по стойкому, ничем не перебиваемому запаху крови, слишком сильному, чтобы принадлежать одному человеку, да к тому же ещё и живому. Теперь же оказалось, что по крайней мере несколько дней под его тюфяком, подвешенном на железной койке, лежало тело убитой женщины, заваленное соломой и тряпками. Получается, что каждый раз, когда он ворочался на кровати, не в силах уснуть, прямо под ним точно в таком же положении лежал медленно разлагающийся труп, и смотрел на него сквозь этот чёртов тюфяк своими мёртвыми пустыми глазами. Грелль старался найти объяснение тому, что заставило Дэниела совершить такой страшный поступок, но даже сама мысль об этом была безнадёжной и глупой. Ведь это было невинной шуткой по сравнению с тем, что Дэниел делал с ним на самом тюфяке. — И после всего этого, ты решил просто убить меня? — прошептал Грелль, уперевшись в землю отрешённым взглядом. — После трёх лет бесконечных пыток, после того, как заставлял меня спать в морге с твоими жертвами, — странная мысль отчаянно забилась в голове Сатклиффа. Навязчивая идея, что между лежавшим под ним мёртвым телом и им самим Дэниел не делал никаких особенных различий. Что (может ли быть?) этой невидимой могилой Дэниел восполнял своё страстное, но неисполнимое желание переступить черту и всё-таки убить Грелля, при этом оставив его плоть живой и нетронутой гниением? — Я не понимаю. Ничего не понимаю, — бормотал Грелль, запинаясь. — Каждый раз, когда ты подходил ко мне, я не знал, наступит ли для меня следующий день. Тебе было достаточно ударить чуть сильнее, затянуть верёвку всего на два сантиметра туже, чтобы последнее, что я увидел, было твоё омерзительное блядское лицо. Но ты всегда знал, где проходит грань, за которой на твоих руках вместо любимой игрушки останется очередной труп. Но я ведь своими глазами видел, как ты боялся убить меня. Так почему сейчас? — Я не люблю оставлять свои вещи без присмотра, — прошептал Дэниел в ответ. Слова его с такой же лёгкостью, как были сказаны, растворились во внезапном порыве холодного ветра. Утомившиеся люди, подпиравшие спинами скрипучие деревья, и конвоиры поёжились, прижимая ближе к телу тёплое зимнее тряпьё. И только пара босых, утыканных колючками ног не задрожала от холода, а вместо этого бросилась на стоявшего рядом Дэниела. Грелль накинулся на него всем телом, повалив на землю. Тут же повскакивали со своих мест отвлечённые ветром конвоиры. Один из них схватил Грелля за волосы, потянул на себя и, крепко выругавшись, с грохотом отбросил в сторону лёгкое изможденное тело. Дэниелу, сильно ударившемуся затылком о мёрзлую землю, помогли подняться, перед этим, однако, отпинав преступника носками тяжёлых сапог. — Стойте спокойно, ублюдки, — крикнул конвоир, рывком поднимая Грелля за стянутые руки. Кто-то из темноты окружения плюнул в их сторону. Воздух наполнился гомоном неодобрительных, пробудившихся их вознёй голосов. — Убийцы! — кричали одни. — Извращенцы! — шипели другие. — Сколько нам ещё ждать? — доносилось со всех сторон. Ситуация рисковала вернуться к первоначальному хаосу, если бы в этот самый момент не зашевелились ветки двухметровых колючих кустов и трое новоприбывших не вышли на свет. На этот раз, среди них не было ни одного пленника и ни одного конвоира. Вместо них два молодых человека, с искривлёнными ртами и потупленным взглядом поддерживали невысокого пожилого мужчину, который был бледен настолько, что лицо его могло бы сравниться только с Луной, такой же синей и мертвенной. Это был председатель, или, другими словами, сэр Хоггарт, которого всё это время с таким нетерпением ждали собравшиеся. Не дожидаясь, пока несчастный старик подойдёт, десятки пар глаз, не сговариваясь, обернулись, одновременно посмотрев на освещённую полянку, на которой в свете тусклого небесного фонаря, одиноко скрипело сухое дерево и две верёвки, болтающиеся на ветру, стучали об его изъеденную червями кору.