Трое

Все те сорок минут что они потратили на приобретение обновки и поход в ближайшую химчистку премиум-класса над Норой висел стальной меч правосудия. Лишь только она тонула на минуту-другую в повседневной болтовне, непрошенное воспоминание об ухмылке Норберта погружало её в пучину ужаса. Ей не хотелось возвращаться в ресторан. У неё очень хорошо была развита интуиция, и поэтому девушка не питала иллюзий по поводу честности Норберта и непредвзятости Марка: оба они были лжецами, лжецами, лжецами. Только Норберт выпускал свою ложь в мир, а Марк – удерживал на коротком поводке и никак не хотел подпускать мир к себе, со всем его несовершенством. Нора тоже должна была быть совершенной. Ей нравилась Мэдисон. За толстым слоем румян и собственных (неадекватных) предположений Нора разглядела в ней то, что не мог заметить жених девушки - точный, хваткий интеллект. Каждая мысль, которую она позволяла себе озвучить, являлась продуктом простого взгляда на мир, полного философского принятия. Мэдисон видела то, что было, но не распространялась по этому поводу на слезливые абзацы. Она видела чужую желчь, предрассудки, непонимание, но люди – такие, какие есть, и говорить об этом – всё равно что жаловаться на погоду. Теперь, когда Нора окончательно укоренила своё мнение о ней, оставался один вопрос: видела ли она Норберта? Они пришли назад в ресторан когда счёт уже был оплачен. По тому, как скомкано они попрощались, Нора сразу всё поняла. Она избегала взгляда Норберта. Ей хотелось убежать. Она почувствовала, что вот-вот расплачется; несмотря на всю её неадекватность и нервозность, ей хотелось справедливости. Нора чувствовала себя совсем как та шестнадцатилетняя девочка, которую поймали за воровством и у которой не было трёхсот долларов. Вроде сама виновата в том, что не смогла объяснить, зарычать, огрызнуться, а вроде игральные кубики выпали плохим числом. Ей срезало зубы само обстоятельство того, что она сделала себя частью этой семьи – и ради чего, спрашивается? Ради того, чтобы от неё отстали. Но чем больше она поддерживала имидж «исправившейся» и «вставшей на путь истинный», тем больше от неё требовали; не прошло и двух месяцев со дня свадьбы, как от неё потребовали престолонаследника, а потом потребуют ещё одного, и ещё… И не успокоятся, пока Нора не разорвёт и не раздаст себя по атомам. Марк быстрым шагом прошёл к автомобилю, Нора присела на сидение рядом с ним, но он не сказал ни слова. Она тоже молчала. Через пятнадцать минут звенящей тишины он наконец подал голос: — Ты когда-нибудь задумывалась, почему я на тебе женился? Она не ответила. — Серьёзно. Я вот сижу и думаю: у меня был доступ ко всем, если честно. Я мог устроить кастинг и сканировать биографию каждой конкурсантки. Она отвернулась. Это было сущим издевательством. — Я собирался протанцевать ещё не меньше десятка лет, но тут появилась ты. Вся такая одухотворённая, хрупкая. И лёгкая. Твоё присутствие никогда меня не душило. Находясь по уши в обязательствах, я чувствовал, будто витаю в облаках. И ты ускользала от меня. И через год, и через два. Иногда я смотрел на тебя и не понимал, что происходит в твоей голове. И я, как полнейший дебил… Он замолчал, давая ей возможность парировать, но девушка не сказала ни слова. Ей хотелось выплеснуть на него всю свою желчь. Однако, она не смела. Её язык налился свинцом и не слушался, как посторонний, неподвластный ей объект. — Я хотел распускать свои руки, я хотел веселиться с моделями из Лос-Анжелеса, но я ничего этого не делал, я женился на тебе, потому что боялся, что ты ускользнёшь, и это будет моим самым большим сожалением. Если бы я знал, что всё это было голым расчётом. Ты не лёгкая и не воздушная, ты просто холодная. И ничего у тебя в голове не происходит. Нора молчала и ждала последнего, контрольного выстрела. — Лучше бы я женился на конченной ревнивой истеричке, на обычной навязчивой девчонке. Она по крайней мере не стала бы меня унижать. И была бы отличной матерью моим детям. Норе показалось, что это к лучшему. Если Марк решит с ней развестись, она не станет цепляться за материальный комфорт, а просто капитулирует и уйдёт, и гори оно всё синим пламенем. — Я не знаю, что тебе сказал Норберт, но это неправда. — А что мне сказал Норберт? — с издёвкой в голосе передразнил Марк. — Я не знаю. Это же не правда. — упрямо повторила Нора. Он включил аварийку и припарковался у обочины шоссе, игнорируя немой вопрос в глазах жены. Марк повернулся к ней и, делая акцент на каждом слове, изрёк: — Ты положила руку ему на колено. Он специально опрокинул чёртов суп на Мэдисон, чтобы у неё был повод уйти, и ему не пришлось начинать перед ней сцену! — его злой шёпот эхом отражался от стен автомобиля, и на его лице возникло такое безразличие… Нора ощутила, будто продирается через Арктические снега по пояс. — Я предан. Унижен. Отвращён. Не понимаю, для чего связал свою жизнь с тобой. Пытаться начать аферу на стороне в моём присутствии с моим лучшим другом – это финиш. И говорить про него же гадости мне. — Я не клала ему руку ни на какое колено! — дав ему высказаться, запротестовала Нора. — На самом деле, всё было наоборот. Он начал лапать меня под столом. А потом ты спросил, всё ли в порядке, потому что я дёрнулась от его клешни! Тень сомнения промелькнула во взгляде Марка, и он, кажется, ей поверил, но ничего не сказал. Не принёс ни извинений, ни оправданий. Только повернул ключ зажигания как ни в чём не бывало. Отсутствие развязки пробило в грудной клетке Норы большую, всепоглощающую дыру. Спустя тридцать минут давящей на нервы тишины они добрались до дома. Нора пыталась прочесть мысли Марка по его жестам, но он вёл себя на удивление сдержанно, даже скованно. Их роскошный кичливый дом следил за ней пустыми глазницами окон. На пороге девушка вдохнула запах свежего льна и порошка, доносившегося из прачечной, где Альма гладила пресловутые разноцветные простыни. Кафельная плитка цвета слоновой кости вела в просторную столовую через узкую шейку коридора. Нора услышала оттуда звук, или подумала, что услышала, но осторожно прошла туда. Её воображение ярко нарисовало ей картину взлома, и сердце упало от самой мысли, что вот, грабитель застрелит её, и кровь брызгами ляжет на белые стены. Луч света ослепил её на миг. Вместо взломщика она обнаружила Джорджину, поедающую арахисовое масло из банки. Джорджина походила на вампира, тайно пьющего кровь своей убитой жертвы в полнолуние. Она услышала Нору и резко обернулась как хищный зверёк, отчего в душе у девушки зародился огонёк нервного страха как если бы она разворошила своим присутствием логово змей. Впиваясь своими ярко-зелёными глазами в Нору, Джорджина облизнулась: — Привет. Альма впустила меня. — Понятно. — сказала Нора холодно. Обернувшись в поисках Марка и не найдя его, она добавила: — Я скажу ей, чтобы она больше так не делала. — Я наконец поняла, почему мы все тебя ненавидим. Девушка замерла и уставилась на четырнадцатилетнюю сестру мужа, не смея шагнуть назад. Она уговаривала себя, что ей послышалось, ведь в какой-то степени ей так хотелось верить, что её убеждения насчёт семьи Марка – предрассудки и привычка видеть всё в траурном цвете. Но слова Джорджины возымели эффект атомной бомбы. — Прости, что? — Я поняла, — повторила Джорджина, отправляя очередную ложку арахисового масла в рот. — Почему мы тебя ненавидим. Это было приглашением к очевидному, вертевшемуся на языке вопросу, но Нора уговорила себя не поддаться, а уйти из кухни. Джорджина усмехнулась у неё за спиной. Она расшифровала слабость Норы, спрятанную за ликом гордости. Нора пошла наверх, в свою комнату. Проходя мимо кабинета Марка, она прислушалась, но учуяла лишь лёгкое дуновение ветерка из открытой форточки. Тогда девушка толкнула дверь. Интерьер был обставлен мебелью из тёмного дерева. Красные занавески бросали блик на поверхность стола. Комната пустовала. Куда же Марк исчез? Она упустила его из виду из фойе дома, как упускала из виду каждого, кто появлялся в её жизни. Она сама обрекла себя на одиночество. Трель телефонного звонка пронзила молчание этого дома. — Алло? — произнесла она треснувшим голосом. — Нора Гриффитт? Звонит Остинский онкологический госпиталь. — Слушаю. — Вы недавно обращались по поводу вакансии. В суматохе своей неудавшейся семейной жизни Нора и думать забыла про трудоустройство. В голове пронеслась запоздалая мысль насчёт реакции Марка, в картину мира которого не укладывался образ работающей жены. Он-то требовал ребёнка. Но теперь, на фоне его откровенного монолога по дороге из Остина, это уже было неважно. Наоборот. Трудоустройство значительно облегчит бедственное положение и решит вопрос о её голой заднице после – Нора была уверена, что неизбежного - развода. Девушка восприняла эту идею о возможном будущем спокойно. В конце-концов, она сказала Марку правду, а значит, сделала, что смогла. — Вы меня слышите? — Да-да, конечно. Девушка вырвала лист из блокнота Марка и наскоряк записала указания и временное окно для предстоящего интервью. Мысль о карьере медицинского специалиста позволила ей выдохнуть спокойно. Нора подумала, что ей просто необходимо прогуляться и наконец сняла жутко душное платье миссис Гриффит. Уже выйдя во двор, она заметила, что Джорджина садится на её – личный! – велосипед и катится по аллее в сторону ворот. Преисполненная злостью и чувством досады, что эта маленькая негодяйка бесцеремонно выкрала её имущество, Нора взяла велосипед Марка из маленького сарая и покатила в сторону дома четы Гриффит. Она предполагала, что Джорджина отправляется именно туда. Но маленький силуэт впереди пропустил нужный поворот. Нора закрутила педали быстрее в решимости догнать Джорджину. Она заколесила по развилке. Правая тропа была вымощена бирюзовыми дощечками по бокам и вела к трассе, у которой располагался городок из магазинов и здание почты. Но чем дальше Джорджина ехала, тем больше она вводила Нору в смятение: девушка неожиданно поехала налево и ускорилась, словно зная, что за ней ведётся слежка. Эта тропа вела к совершенно определённому пункту направления – к личному хозяйству Гриффит. Джорджина остановилась у скотобойни. Она огляделась и, кажется, заметила Нору. Или нет? Скорее всего нет, потому что продолжила пробираться через чёрный вход. Личина преступницы приросла к Норе, и девушка уже не могла в точности сказать, кто из них двоих нарушает моральные принципы другой. Джорджина вошла вовнутрь, а Нора, немного погодя, последовала. В загонах свинарника резвились несколько поросят, взращиваемых как для банкетов, так и для менее официальных поводов. Низкий и крепкий мексиканец-мужчина выманил довольно жирную свинью из загона, и они с Джорджиной отправились наружу, обмениваясь приветствиями. Норе пришлось спрятаться, чтобы остаться незамеченной. Девочка и рабочий приманили животное . Мексиканец туго перевязал ей ноги верёвкой, а затем – затем отдал Джорджине топор, и она обухом стукнула свинью по голове изо всех своих сил. Туша упала на землю как мешок с картошкой. Нора почувствовала как к горлу подступает жгучий комок желчи. Джорджина разделывала свинью, утоляя душевный голод, не имеющий ничего общего с процессом насыщения как таковым, а мужчина ей помогал. То есть, она была частой гостьей скотобойни? Нора оцепенела и не смела шевельнуться, но во время этой мясорубки Джорджина вдруг оторвала свой дикий зелёный взгляд от своей жертвы и приковала его к Норе. Девочка улыбнулась. И вокруг её глаз не было приветливых морщинок. С тем же успехом она могла просто показать зубы. Нора стёрла кожу пальцев, вцепляясь в металл велосипеда Марка; она остервенело крутила педали, ощущая поднимающуюся волну истерики. Приехав домой, девушка ворвалась в ванную. Среди флаконов и тюбиков она отыскала маленький бирюзовый контейнер и проглотила таблетку противозачаточного. Видения на скотобойне выдавили из неё даже готовность рассмотреть деторождение. Из груди поднимались рыдания, её собственное отражение, взмыленное и отвращённое. Забыв о логике приёма пилюль, Нора вывалила штук десять и проглотила и их следом. Её можно было понять: всю свою сознательную жизнь она раз за разом загоняла себя в рамки университетских требований, материнского довольства, потом – серьёзных долгосрочных отношений, чтобы потом хотеть удавиться от невозможности соответствовать всем возложенным на её плечи требованиям. И тогда она удивлялась, насколько была хрупка и испорчена. Её бунт и заключался в построении себе правил и разрушении их же, и он начался ещё в четырнадцать лет, когда она впервые осознала, что все мужчины в её жизни смотрят на неё (и не только на неё) как на кусок мяса. И исходя из этого, у неё было право отвоевать свою человечность любыми способами, и она отвоёвывала её радикальным непослушанием, переходящим в грязь. И ещё она не понимала, то ли все женщины вокруг неё были тупым мясом, то ли сама она была мясом бракованным, - и от неспособности влиться в тугие формы своими острыми резкими углами, и от слова «брак», который окончательно низверг её в психологический хаос. Это не то, что она хотела. Она выпила ещё одну таблетку. Ей было плевать, что они так не работают. Лишь бы только не забеременеть. Перед глазами стояла четырнадцатилетняя Джорджина Гриффит, испытывающая садистское наслаждения от забивания животного, а потом в ноздри призраком ударял низкий, сырой запах налитых горячей кровью потрохов, и Нору выворачивало от невозможности увиденного… Она представила себе возможность затребовать развода прежде, чем это сделает Марк и позволит ей упасть лицом в лужу. Возможность убедить его, поговорить, попросить о доверии исключалась. Нора не хотела за стол переговоров. Она не хотела оставлять ему ни кусочка от себя, потому что им – мужчинам – постоянно нужно было отклеить от неё кусок. Она уже всё сказала. Принуждение к пылким объяснениям зарождало в ней тянущийся из глубин психики необъяснимый гнев. Упрямое, как стена, нежелание сидеть друг напротив друга и делиться сантиментами было сильнее их брака, и уж точно сильнее Норы, потому что ей не нужны были замужество и деторождение, секс и эмоциональная близость, материнское одобрение и общественное признание, всё что ей хотелось все эти годы – это тишины.