Трое

Она осознала свою красоту в четырнадцать, и сделала её оружием, соразмерным атомному. Во всяком случае, она так чувствовала. Её мышцы – тонкие, длинные, но отзывчивые, были в тонусе сами по себе, несмотря на то, что каждый день Нора объедалась фаст-фудом и обкуривалась дрянью. У неё не было ни прыщей, ни очков, ни брекетов. В первый день первого года старшей школы она долго крутилась перед зеркалом, рассматривая каждую светотень на своём изящном и запоминающемся лице. В ней не было ни взрывного и сочного призыва, с которым обычно ассоциируют латиноамериканское дурновкусие, не было в ней и непритязательной простоты позднего созревания. Она была своеобразна как дорогой парфюм. Нора плохо понимала себя и не знала, откуда взялась её наглая, как восклицательный знак, уверенность, что именно она является эталоном внешней привлекательности. Но похоже эта претензия как чума распространялась на всех в радиусе её обзора, и к концу первого месяца девушка потеснила собой всех круглых южных девчонок с ногтями в несколько дюймов и накладными ресницами. Это первое. Второе заключалось в том, что она умела слушать. Ей никогда не приходилось гадать, нравится ли она Джонни, потому что Нора взяла себе за правило не трепаться, а вести себя осторожно и осмотрительно. Не нужно спрашивать. Не нужно уточнять. Не нужно добиваться. Нужно просто слушать, и Джонни сам расскажет всё, что хочет, и даже намного больше. И пока другие сплетничали и тонули в водовороте социального эксгибиционизма, Нора была сущей свиньёй; но из-за этого эгоизма никто ни разу не посмел сказать ей дерзости в лицо, потому что никто ничего про неё и не знал. За спиной, конечно, говорили всякое, но затыкались когда её изящное тело маячило на горизонте. Осознав свою красоту, она начала ей грубо пользоваться как сантехник пользуется гаечным ключом, принимая его как нечто простое и заменимое. Самые сильные существа – красивые и жестокие девушки, потому что им ничего не надо. Во-первых, у них уже всё есть. Её ровесников распирало от желания обладать таким уникальным как она аксессуаром; и Нора отдавала себя проходясь, будто платила официантом чаевые. Она не чувствовала удовольствия от своих беспорядочных связей, но приходила в состояние восторга, когда изменяла очередной школьной любви с соседом, или соседу – с другим соседом, или другому соседу со всей футбольной командой частной школы неподалёку. Для неё было обыкновенным делом древнегреческой сиреной петь о любви Джеку, и позволять себя грубо трахать, скажем, Джиму, на парковке «Волмарта»*. Она слышала, что людям обычно стыдно за такие поступки, но чувство стыда не спешило появиться. В конце-концов, Нора обрубала якоря буднично и посредственно, и разрывала контакты с выражением лица человека, который вынужден сделать скучную, но необходимую процедуру. Семь смертных грехов превратились в планы на вечер пятницы. Блядство пустило в неё корни и стало непоколебимым стержнем её натуры, подобно тому, как у иных смельчаков центральной осью самоуважения являются отвага или материнская жертвенность. Нора выбрала порочность. И ей самой было холодно от своего цинизма. Она наполнялась первобытным гневом когда Джим или Джек узнавали о её низких стандартах и плевались в неё ядовитой слюной. В такие моменты она молча стояла, думая, достаточно ли аристократично выглядит в ракурсе в три четверти поворота головы. Она убедила себя в своей благодетельности: ведь ей был не нужен секс, так что, она фактически занималась благотворительностью и не была обязана отдавать монополию на своё тело какому-нибудь придурку. Наверное, отсутствие влечения в ней было вызвано огромными ожиданиями от межполовухи, столь массово превозносимой вокруг. Это как сладко-горькое наступление праздника. Родители часто ошибаются, говоря своим детям, что сильно обрадуют их на Рождество. К наступлению долгожданного дня, детское воображение исчерпывает даже самые смелые фантазии и неизбежно ведёт к ощущению вязкой грусти, когда ребёнок распаковывает содержимое перевязанной лентой коробки. Нора как будто сидела в окружённой декабрьским холодом и гирляндами гостиной и чувствовала себя обязанной наслаждаться, и от этого лёгкое раздражение от отсутствия эйфории множилось и отравляло её подобно вирусной инфекции. Ей нужно было брать что-то взамен. Неудивительно, что этим чем-то стала садистская радость от чужой боли. То, что она не могла взять женским оружием, она брала ошмётками физической силы, которой позволила ей располагать природа. Девятиклассницей Нора провела больше суббот в офисе завуча чем, наверное, добрая половина двенадцатиклассников. Они три раза находили в её сумке травку. Два раза ловили её пьяной на кампусе. А один раз она чуть не осталась с серьёзным правонарушением в личном деле: в два часа ночи чёрной краской Нора нарисовала непристойность на стене стадиона. Её спасло только то, что её вину не смогли доказать из-за нечёткой плёнки. Но какая-то часть Норы всё-таки истерично желала, чтобы ей выкрутили руки и посадили в обезьянник как бешеную скотину. Впрочем, шанс стать антисоциальным элементом ей выпал и во второй раз; в шестнадцать её клептоманские наклонности привели Нору к выбору между удовлетворением начальника службы охраны Волмарта и штрафом в триста долларов. У неё не было трёхсот долларов. Но именно тогда, на том пыльном столе, к ней и пришло оно – уродливое и искажённое удовольствие. Наверное, острая потребность в чём-то сенсационном и привела её к сосущей горечи. Она ждала чуть ли не раскрытия тайны святого Грааля от полового акта, но после сухой и скомканной потери девственности в четырнадцать её завышенные ожидание перескочили на замужество, наверное, именно из-за этого она бичевала себя за каждое несоответствие образу жены Марка. Это дало Норе отсрочку длиной в десять лет. И вот, она вышла замуж. Однако и тут не случилось священного трепета. Сердце не царапалось в груди как птица в клетке. Желание неизведанного, возвышенного и тайного привело её к одержимости, а одержимость – к стейкам на патио, мерзкому ребёнку Шарлотты и разговорам о почковании. По сути, Марк настаивал, чтобы Нора перестала пить противозачаточные. Секс, который сначала был как огненный виски, перестал быть самодостаточным процессом и превратился в инструмент. Как и Нора когда-то, Марк использовал его, чтобы достичь цели. Он восходил на супружеское ложе с суровой решимостью во взгляде и жестах. Это отвращало и пугало Нору. После завершения, Марк долго лежал с ней рядом и гладил её по животу, планируя и расписывая их жизнь по строчкам. Девушка сдержала данное себе слово научиться уступать и отдавать, и поэтому не пыталась ему перечить, всеми силами перечисляя, за что она обязана была быть благодарной. Марк много работал и у него редко хватало времени бывать с Норой наедине и обсуждать новости, или приятные мелочи. Девушка отдавала себе отчёт в том, за кого вышла замуж и не настаивала на душевной близости, несовместимой с должностью вице-президента. Кроме того, длинные ночные разговоры заставляли её осознавать свою уязвимость. Хоть дома членов семьи и находились неподалёку, девушка не спешила проводить время в обществе четы Гриффит, Джорджины и Мелинды, за что Марк отпустил несколько туманных упрёков в её сторону. Но Нора была быстра на нахождение предлогов избегать их общества. Ночью девушка играла в игру. Она мысленно прокручивала портреты сестёр Марка и родителей, его тётки и двоюродных братьев, Норберта, и думала, кого бы пристрелила, будь у неё всего одна пуля. Миссис Гриффит была несносна. Она являлась дьявольским олицетворением худших черт фирменного характера Гриффит. Мелинда была безвредна и глупа, она считала Нору угловатой и несуразной, но кому какое дело, что она там себе считает. Шарлотте ни за что не следовало размножаться, но она решила дать жизнь Алексу и пустить его воспитание на самотёк. Джорджина высокомерно глядела на всех вокруг и слишком громко смеялась, и в этом высокомерии Нора узнавала свой призрак. В общем, каждая женщина клана была какой-то скользкой. Все их недостатки, впрочем, меркли на фоне спокойствия Норберта, и пусть он не трепался с набитым ртом, не был отцом мелкого дошкольника и явно отдавал должное привлекательности Норы, в каждом его движении таился злой умысел. Он был намерен снять с Норы макияж её личины и выставить её как есть – агрессивной, голодной и амбициозной содержанкой. Пусть бы и с помощью грязного обмана. У Марка была привычка оповещать её о планах в последнюю секунду, и в субботнее утро он разбудил её, гладя по волосам. — Восемь. — ласково ответил он, зная, что Нора любит вставать именно в это время и терпеть не может тяжёлый и изматывающий утренний сон. — Что такое? — Фотосессия. Для журнала, статья «Янг энтерпренёрз оф Тексис»*. — пояснил Марк. — Норберт с Мэдисон, и мы с тобой, всего лишь несколько снимков. Мы с ним собираемся открыть стейкхаус как партнёры. — А, — протянула Нора сонно. — Это та самая очень хорошая новость? Она не смогла сдержать разочарования в голосе, и Марку это не понравилось. Он тут же встал в защитную позу: — Нора, ты можешь относиться к нему как угодно, но ты должна признать, что Норберт – предприниматель, каких поискать! Он всегда доводит дело до конца. Ты вообще должна быть счастлива, что… — Разумеется, я счастлива. — согласилась Нора. На завтрак к ним заглянула миссис Гриффит под предлогом забрать у Альмы забытые ей наручные часы, но едва ступив за порог гостиной, она обнажила свои истинные намерения. «И ты собираешься идти на фотосъёмку в этом?» - говорил её взгляд. Нора была одета в белое летнее платье со скромным коричневым орнаментом, но миссис Гриффит отрицала всё коричневое и скромное, ей нужно было нацепить на невестку цацки как на карнавальную пеньяту. В общем, Нора, вздохнув, поплелась в свою спальню, но миссис Гриффит последовала за ней. Девушка открыла дверь в гардеробную, и это женщина, нарушив святое правило неприкосновенности пространства другой женщины, ощупала своими красными волчьими ногтями каждую тряпку на вешалке. Ей не нравилось то, что она видела. Нора даже не замечала, насколько конкретны были её собственные вкусы в одежде. Однако теперь, когда её окружали неброские платья пастельных цветов в полуклассическом стиле, она ощутила стальную жесть раздражения от громких звуков, ярких цветов и бесцеремонных вторжений кем бы то ни было куда бы то ни было. И весь этот комок нервов и соли ей захотелось выплюнуть миссис Гриффит в лицо. Миссис Гриффит укоризненно покачала головой, сказала, что через пятнадцать минут явиться с чем-нибудь своим и ушла. Она принесла Норе чересчур обтягивающее бледно-оранжевое платье со слишком глубоким декольте и прямой сарафан из голубого льна. Миссис Гриффит, наверное, старалась спародировать деликатный вкус Норы, но получилось плохо. Так ребёнок, повторяя за учителем, не может изобразить звёздочку и рисует квадрат. Боясь, что малыш расплачется, учитель сдержанно его хвалит. Нора с притворством отблагодарила миссис Гриффит и отметила её чисто англосаксонскую уверенность в превосходстве своего выбора, которую она генетически передала и Марку. — Какое тебе больше нравится? Больше всего ей нравилось то, что миссис Гриффит заставила её снять. — Голубое. Спасибо. Девушка ушла в ванную и переоделась. Хоть оттенок и был слишком ярким, вещь хотя бы не облепила её острые углы, а дала пространство для воображения. Когда она с сомнением и тенью раздражения глядела на себя в зеркале, миссис Гриффит сказала: — Ты перестала пить противозачаточные? — Норе показалось, что в этом таилась угроза. Она даже не хотела выяснять, откуда миссис Гриффит были известны такие личные подробности. — Да. — ответила она просто. — Марк хочет ребёнка. — Хорошо. Тебе, с твоими узкими бёдрами, лучше родить молодой. У меня тоже узкая кость. Я родила Джорджину в сорок, и мне делали кесарево. Средневековье. Нора открыла дверь спальни, и в лицо ей ударил упрямый луч утреннего солнца. — Покрутись, — скомандовала миссис Гриффит. — Так… Нет, ты слишком худая. Оно сидит на тебе как мешок. С таким слабеньким тельцем ты даже одного не выносишь… Тебе нужно есть больше мяса. Хотя, у тебя хороший бюст, и если надеть красное и показать его, то ты будешь смотреться менее болезненно. Норе пришлось надеть красное. Ей вспомнился кадр из «Матрицы». Она выбрала голубую таблетку забвения. Но миссис Гриффит отличалась от Морфеуса тем, что раздвинула ей челюсти и всё же впихнула красную, заставив невестку проглотить осознание своей наготы. Теперь Нора не могла забыть о том, что у неё есть грудь, и что взгляд каждого встречного мужчины будет падать ей ниже шеи. — Ну вы там скоро? — раздался голос Марка. — Да-да родной, Нора решила надеть красное. — Да хоть перламутровое, мы опаздываем! Нора ни на секунду не забывала, что миссис Гриффит ненавидит её всей душой. Эта женщина не принимала её. Она пожелала ей отличной семейной жизни. Она навязала ей мнимый выбор между двумя платьями, а через секунду забрала и его. Она собственноручно уложила её локоны в свадебную причёску. Она её ненавидела. Полчаса они тряслись по убогим дорогам, которые так резко контрастировали с богатством пригорода Остина, и плавно въехали в даунтаун. Синие панорамные окна небоскрёбов отражали голубое небо с кучевыми облаками. Волосы Норы были прямее, наверное, чем вектор гравитации; она поняла, что именно эта фотосессия была особенно важным стратегическим шагом, потому что Марк заставил её трижды вернуться в ванную и привести непослушные пряди в порядок. Он думал, что с её острыми плечами и длинными пальцами волнистые волосы придают Норе облик дикарки. Именно это непослушание девушке так нравилось в своём отражении, но и здесь Марк схватил ножницы и шпатель и стал перекраивать её по своим субъективным лекалам. Имел право. Она думала, что в этом и заключалась их безмолвная сделка. Она продала себя как кусок сырой глины ещё в двадцать один год. Мазератти Марка остановился у пока невнятного, но многообещающего помещения на нижнем этаже одного из небоскрёбов. Панорамные окна были запечатаны вывесками о скором открытии стейкхауза. Но у входа уже висел вырезанный из фанеры логотип, значит, Марк и Норберт начали работу над проектом задолго до сегодняшнего утра. Не успела Нора осмотреть бетонную комнату, как рядом с Марком припарковался фургон известной фотостудии. Оттуда вышел низкий и толстый фотограф со штативом. — Здравствуйте! — с сильным португальским акцентом в голосе произнёс он. — А вы, должно быть, прелестная Нора Гриффит? Нора вежливо улыбнулась: — Да. — Что же, вам говорили, что вы замечательно смотритесь в кадре? — Довольно часто. — встрял Марк. — Вы могли бы попробовать себя в модельном бизнесе. — Не думаю, что мне хватит выдержки, — шутливо призналась Нора. — Бу! Девушка обернулась и столкнулась лицом к лицу с Норбертом. Он приветственно улыбался, и в его взгляде не было ни намёка на то хамское непотребство, которым он с ног до головы окатил невесту друга на свадьбе. Нора вдохнула аромат его тонкой туалетной воды и подумала, что Норберт, несмотря на его животную сущность, по крайней мере не является свиньёй. И всё же, он облапал её взглядом, так что Нора ни на секунду не смогла бы больше забыть, насколько теснит её это платье. С ним под руку шагало неприлично молодое и прекрасное создание. Он явно выдернул Мэдисон из университетского греческого сестринства*; с первого взгляда на неё Нора знала об этой девушке всё. Она получала образование по гуманитарной дисциплине. Скорее всего, это была психология или международные отношения. Она родом из Калифорнии, относится к высшему среднему классу и проголосует за демократов, потому что определяющей чертой её тиражного характера является сострадание к меньшинствам. Она считает, что аборты – естественное и неотъемлемое право женщины, что мужчина должен её добиваться, но нет ничего зазорного в том, чтобы отсасывать ему на первом свидании. Что Америка должна уподобиться западной Европе, то есть, стать более социалистической, и ни один экономический анализ не способен пошатнуть её склонности к утопическим настроениям. В старшей школе она взяла два класса испанского языка и «почти всё понимает, но не может сказать ни слова», а когда говорит «ола!» или «кома эстаз?» не слышит своего жуткого, совершенно американского придыхания после согласных. С самого детства мама с папой утирали своей принцессе слёзки и как мантру повторяли, что её эмоции не теряют ценности в зависимости от её морального права их испытывать. Её любимой музыкой был мировой хит-парад в сто строк. Она была феминисткой, то есть, хотела законсервировать девушек в рамки как какие-нибудь овощи и заставить мужчин вокруг нянчиться с их истериками; её феминизм был приукрашен кружевом кавалерства, но на деле превращал половину человечества в домашних питомцев. Она ничего не слышала об интерсекциональности, разнице между свободой выбора и равенством следствия, наивно считала, что общественные иерархии строятся на власти, с какого-то перепугу считала себя хорошим человеком, но в жизни не сделала ничего действительно ценного, зато рассказывала в социальных сетях про пользу вегетарианства и даже нарисовала баннер против загрязнения планеты, хотя каждый раз между автобусом и поездкой на своей бибике выбирала последнее. На своих лекциях по «введению в психологию один-ноль-один»* она не натыкалась на статистику распределения базовых черт характера, отнекиваясь от простой истины, что мужчины действительно отличаются от женщин по темпераменту. Психология – вообще страшная наука. Если бы Мэдисон действительно её изучала, она бы сожгла девяносто процентов своих мнений, потому что трухлявому дереву и положено гореть. Но такие как она предпочитают плавать в мелких водах, не пытаясь переплыть за буйки дальше, чем позволяет такая же, но постаревшая профессор. Не исключено, что Мэдисон даже ничего толком не знала о трудах Фрейда и Юнга. И не пыталась узнать. А зачем? Когда можно натянуть на пока ещё упругую задницу лосины, сверху – футболку на два размера больше, завить патлы в нечто, напоминающее лапшу быстрого приготовления и поехать на свиданку к Норберту. Он подтвердит любую выскользнувшую из рта Мэдисон глупость про равенство полов и вообще, а после ужина покажет ей это равенство на практике во всех удобных ему позах. И Мэдисон даже не заметит своего лицемерия… Но больше всего такие как она ненавидели таких как Нора за упрямое несоответствие феминистическому шаблону того, какой современная женщина должна была быть. — Привет, — сказала девушка и протянула ей руку. — Я Мэдисон. — Нора. Очень приятно. — Вот вы и познакомились, — подытожил Марк весело, будто не замечая, что ребёнку перед ним нет даже двадцати. Команда фотографа выставила свет, и редким прохожим приходилось обходить импровизированную площадку. Фотограф установил камеру на штатив и начал расставлять квартет таким образом, чтобы и вывеска была видна, и все четверо идеально влезали в кадр. Марку было приказано обнимать Нору за талию. Норберт и Мэдисон держались за руки. Несколько щелчков камеры, и пары поменялись местами. Нора удивлялась, что столько людей тратили время, чтобы в итоге сделать один-единственный снимок. Утренняя жара давно сменилась не менее жарким полуднем, и мысли о прохладном доме превратились в Танталовы муки: это было так близко, но всё же недостижимо. Ближе к концу мероприятия Норберт умудрился положить свою руку на ягодицу Норы и сильно сжал, и несмотря на то, сколько девушка готовила себя к его выпадам, она всё равно остолбенела от его наглости. Если бы она дала ему по морде в тот самый момент, он бы, возможно, больше не посмел выживать её с должности жены Марка. А, может, он намеренно хотел спровоцировать её на ярость. В любом случае, Нора потеряла момент, и в следующий миг фотограф вновь переставил их. Когда фотосессия наконец прервалась, горячая ванна и одиночество было всем, о чём Нора могла думать. К тому же, Норберт сверлил её взглядом. И тут Марка угораздило предложить нечто из ряда вон: — Как насчёт лэнча? Они сошлись на японской кухне. Мэдисон умело вырисовывала что-то палочками в воздухе, как будто деревяшки были продолжением её руки, и в этом не было дешёвого кокетства. Несмотря на всю простоту её мыслей, девушка была напрочь лишена жеманства. Нора даже предположила, что ошиблась в своих предрассудках на её счёт и поэтому сама начала разговор. — Мэдисон, ты учишься в университете? — брови Марка удивлённо поползли вверх, потому что его жена не подавала голоса, пока к ней не обращались напрямую. — Да. Мичиганский технологический университет. Математика. — У меня хороший вкус, — похвалил сам себя Норберт, хотя и он, и Нора знали, что его совершенно не интересовало содержимое черепной коробки Мэдисон. Каким бы изысканным оно не было. От него веяло обманчивым дружелюбием, и это привело в действие все спусковые крючки Норы. Её нервы вопили от опасности. Чувствуя, как сердцебиение учащается, девушка приказала себе не устраивать сцен. Если она только покажет достаточно выдержки, Норберт перестанет сводить их сосуществование к игре в кошки-мышки, - уговаривала она себя. Девушка сжала палочки так, будто хотела вымести на них всё зло на мужское население планеты. — Что будете заказывать? — с китайским говором спросил официант японского ресторана. Марк сделал за Нору заказ, но Норберт долго пытал несчастного официанта, стараясь разобраться во всех деталях приготовления супа-лапши и молочного чая. Его дотошность явно была способом насладиться болью незащищённого живого существа. Как следует поиздевавшись над официантом, Норберт положил руку на колено Норы. Девушка инстинктивно дёрнулась. — Что-то не так? — спросил Марк задумчиво. — Всё в порядке, — нацепив дружелюбное выражение лица, проворковала Нора. Она подначивала себя обличить Норберта. Сейчас же. И если Марк решит наставить обличающий перст на неё, а не на друга, то так ей и быть распятым Христом посреди сакур и сырой рыбы. Она осознавала своё право на возмущение, но не чувствовала подпорок, и поэтому не решалась выйти на очередной конфликт, как Норберт не пытался её выводить. Только не после Шарлотты. Тяжесть его холодной руки исчезла, однако двух минут было достаточно, чтобы Нора осознала всю прелесть изолированности от чужих конечностей. — Как вы познакомились? — спросил Марк, хотя он явно слышал эту историю. — Наши отцы вместе играют в гольф, — сказала девушка. — И однажды они решили нас притащить. Было жутко скучно. — Мы узнали, что у нас много общего. Для начала, мы оба ненавидим гольф и американский футбол. — Тсс! — Марк шутливо поднёс палец к губам. — Здесь за такое могут и побить. Официант принёс кусочки сырой рыбы, выложенной на кубиках льда и соевый соус. Он галантным жестом поставил перед Мэдисон рамен, который, наверное, задумывался как нечто аппетитное. С точки зрения Норы, обед Мэдисон походил на поросячье корытце. В бульоне сомнительного оттенка и происхождения плавала плоская, как ленточные черви, лапша, грибы, яйцо и какая-то зелёная трава. К горлу подступила тошнота. Усилием воли девушка перевела взгляд на свой лёгкий салат. — Ты ешь как кролик, — подмигнул ей Норберт. — Да, мне приходится напоминать ей пообедать. — подхватил Марк. — Каждый раз когда Альма готовит что-нибудь особенно жирненькое, у Норы находятся предлоги остаться голодной. — Ничего подобного! — парировала Нора. — Нет-нет, — прервал её муж со смехом. — Я за тобой наблюдал. Ты ни разу не положила себе на тарелку ничего из свинины, а из сладкого ты ешь только шоколадный лава-торт! А когда я уговорил тебя попробовать перевёрнутый ананасовый торт в её исполнении, ты поковырялась в порции и сделала вид, что объелась, хотя не отправила в рот ни кусочка. В его глазах плясали озорные чертята. Нора удивилась, что Марк за ней наблюдал. Она думала, ему не свойственны были никакие наблюдения. Девушка вмиг ощутила себя чашкой Петри, а Марка представила лаборантом. В тот момент, когда Марк намеревался задать Мэдисон очередной вопрос, Норберт весьма неловко повёл локтем и тарелка разноцветного супа упала его невесте прямо на колени, прикрытые светло-розовым летним платьем. — Вот чёрт! — девушка списала это на свою неловкость. Казалось, никто кроме Норы не заметил его жеста. Превращая Норберта взглядом в кучку пепла, девушка чувствовала, как внутри её обжигает безразличный холод в глазах Норберта. Будто ему кто-то вырезал дыры на их месте. Излучая непричастность, Норберт начал суетиться и возиться, пока Мэдисон почему-то пыталась тереть пятно гурьбой салфеток. Подскочил официант, начал убирать. — Я помогу тебе, — сказала Нора то, что от неё и ожидалось, и мужчины за столом облегчённо вздохнули. — Пойдём. У меня в машине есть пиджак, можно что-нибудь купить, а это сдать в химчистку. Сказав это, она поняла, что просчиталась. На лицо Норберта упала тень, и душа Норы ушла в пятки. Она не могла ручаться за то, что именно произойдёт за этим столиком в её отсутствие. Скрепя сердце, девушка увела из ресторана Мэдисон – этого несчастного, обречённого на одиночество вдвоём ребёнка.