Песнь, зовущая меня во тьму

Он снова встает. Улыбается до скрежета зубов и встает, стараясь не сильно опираться на раненую ногу. Подумаешь, всего-то с пятого этажа грохнулся. Или, вернее сказать, эпично исчез перед носом преследователей из полицейского отряда. И что они только к нему привязались? Цзян Чен уже давно заплатил им за молчание приличную сумму. Им стоило бы не высовываться из своих дыр, пока Вэй Ин добрый, а это бывает крайне редко. /Подумаешь, в хорошем настроении духа собак натравит. Или язык вырежет, высушит, да на шею каждому свой повесит, на серебряной цепочке. Он ведь очень романтичный и заботливый. Как говорится д-о-б-р-ы-й/ Перекошенная улыбка в витрине магазина искажает его довольно симпатичное лицо, залитое сейчас кровью из нескольких глубоких царапин на левой щеке. И кассир за прилавком испуганно отшатывается в сторону, машинально хватая телефон. Вэй Ин недовольно фыркает в сторону, двигаясь дальше. Вот ведь. Все эти твари хотят на него полицию натравить. Однако полное дерьмо получается. Кто бы добрый лучше скорую вызвал, а то ковылять на своих двоих до базы слишком мучительно. Но люди лишь испуганно шарахаются прочь и явно считают его за дьявола во плоти, вылезшего из недр земли. Это все противно до отвратного комка посередине глотки. Тоже блин, жалкие людишки. Пары царапин на его лице испугались да неестественно вывихнутой ноги. Там, конечно, явно перелом, и если он срастется неправильно, то своим преследователям он собственноручно по ноге отрежет. На живую, естественно. Сочувствием у него в голове не пахнет. И ничего близкого к эмпатии он уже давно не испытывает. Слишком это для него больно. Настолько слишком, что блевать за углом ближайшего дома тянет. Просто когда шицзе вспарывали живот прямо на его глазах, то никто ни о каком сочувствии не думал. Он до сих пор ночами чувствует ту фантомную боль от веревок, связывающих его тело, чтобы он не вырвался и не помешал. И помнит Цзян Чена, надрывно скулящего ему в плечо. Тот просто не мог вынести подобного зрелища, тычась носом в его спину, пропахшую гарью и кровью. А у него глаза не закрывались, лишь бы ярче запомнить чужие черты лица. Запомнить ради того, чтобы на живую вырвать их сердца и преподнести Яньли в жертву. /Уже мертвой Яньли/ С тех пор его душа черна, как всепоглощающая пустота. Разлитые внутри чернила вытирать некому. Раскалывать его маску никто не хочет, а лезть в душу сломленному человеку никто не собирается, потому что это, блять, себе дороже. Вэй Ин даже взглядом не удостоит, коротко рыкнет и вонзит в спину нож. Нагло и подло. Ему, безусловно, похуй на правила темной стороны этого мира. Тем более, будучи наемным убийцей, после смерти шицзе он может позволить себе абсолютно все с растянутым на лице оскалом зверя. Разве, что Цзян Чен может невзначай коснуться чужого плеча, подбадривая. Прийти посреди ночи, жалуясь на кошмары. Залезть ложкой в чужую тарелку и не бояться быть убитым ближайшим острым предметом, который попадется его брату в руки. Цзян Чен мог не бояться. Остальные мимо ходили на цыпочках. Цзян Чен был главой мафии. Но серым кардиналом по праву считали Вэй Ина, боялись, уважали, и никогда не смели плохо подумать и о самом главе — убьет кое-кто стоящий за его спиной. И глазом моргнуть не успеешь, как головы лишишься. А Вэй Ин в душе банально умирал. Прятал боль за показным безразличием. И даже серые потухшие глаза не выдавали его уже давно. В них не горела боль, скручивающая в тугой узел его внутренности. В них светился яд, который растекался по его телу смертельной отравой, выжигая весь кислород из легких. Этот яд сочился в его словах, искажал его улыбку и капал с ножа, окропленного горячей кровью. Этот яд проник под кожу, намертво вгрызаясь в его гнилую плоть. Его уже никто не спасет. И только Цзян Чен нагло и решительно целует его холодные губы, прежде чем отпустить на очередное задание. И только главы не коснется эта горечь, в которой утопил себя его Магистр.