Песнь, зовущая меня во тьму

Вэй Ин идет, надрывно кашляя, сотрясает воздух и не прикрывает рот рукой. Ему это кажется смешным: пусть все заболеют и, возможно, тогда будет зомби-апокалипсис. Он будет бегать с дубинкой в руках по тихим улицам, прятаться за углами домов и коситься на освещенные в ночное время окна. У него будет драная одежда, синяк под глазом и несколько явно смертельных царапин на руке. И в конце его ждет незаслуженная смерть от заражения какой-нибудь палочкой. Но на улице, к слову говоря, итак пусто. Так, словно его нелепую шутку, предугадали минут за двадцать до его появления здесь, и всех сразу спрятали для розыгрыша. Вот сейчас, еще чуть-чуть и, кажется, прямо из-за угла появятся ходячие трупы. Протяжно завоют, издавая нелепые звуки из булькающего горла, и свалятся к его ногам. Это тоже смешно. Чэньцин в руках у него сейчас и не расставался он с ней никогда. Поэтому подчинить себе горстку жалкой мертвечины для него проще, чем сейчас найти достойное по вкусу вино. Но все-таки на улице как-то слишком подозрительно пусто. Время-то на телефоне уже давно перевалило за полдень, а вокруг не то, что люди — кошки и те не бегают. От собак он, конечно, благочестиво отнекивается, и даже думает, кого поблагодарить за такую прекрасную возможность спокойной прогулки. Но смятение ядовитыми спорами закрадывается в душу. И его начинает мутить от количества крови перед глазами. Он вспоминает, как его душили, вспоминает знакомые приглушенные голоса, кровь, надрывно стучащую в висках. И темную энергию, которая клубилась вокруг него, ластилась, стараясь залечить раны и угодить хозяину. Нелепое видение прошло также внезапно, как и появилось. Он обнаружил себя на земле, судорожно вцепившегося в волосы, защищенного случайно призванной темной энергией. Так значит, этот чертов конец света — это не его мега-неудачная шутка? Или, может, все-таки приснилось? /К чертям собачьим это все. Сейчас бы шицзе с А-Ченом найти, а там я уже устрою всем эпичное представление. Как обычно всех спасу. Сдохну на полпути. Стану злодеем всея мира и свалюсь с какой-нибудь высотки вместо скалы. Эпично и эстетично/ Двигаться дальше, зная, что все произошедшее не глюк его больной фантазии, немного не комильфо. Хотя, что на самом деле произошло, ему до сих пор нихуя не понятно. Да и, к тому же, где-то внутри, под ребрами, надрывно стучит сердце, постепенно ускоряется все больше и больше. Он снова призывает тьму из воздуха, формируя из нее подобие накидки с капюшоном, и выдыхает уже более спокойно. По-крайней мере, ему теперь ребра не сдавливает фантомной болью чужой хватки. Мысль проверить свои карманы приходит довольно поздно. Но все же он с интересом принимается за изучение содержимого и начинает явственно чувствовать, где у него что-то лежит. В длинных кожаных сапогах, которые пришлись ему весьма по душе, находится по метательному ножу в каждом. Усянь с интересом их разглядывает, чувствуя к двум клинкам необъяснимую тягу, и с не присущей ему нежностью оглаживает каждое лезвие, легко царапая подушечки пальцев. Ножи кто-то подарил. Кто-то родной, любимый и бесконечно /нет, он честно это чувствует/ необходимый. Вот только кто? При дальнейшем осмотре выясняется, что при нем еще имеется несколько флаконов с ядами, и он уверен, что их ему дала Вэн Цин. Боевой веер с выдвигающимися лезвиями. Довольно таки длинный и тяжелый, черный, с алыми, сияющими на солнце, фениксами — он легко лег в его руку, словно идеально подогнанный. Эта прелесть у него точно от Хуайсана. Он делает на пробу пару простых приемов и с удовольствием вслушивается в шум раскрываемого веера, а после, удовлетворившись результатом, убирает его обратно на пояс к Чэньцин. Больше ничего интересного он не обнаруживает. Так, по мелочи — пара защитных талисманов, пачка вообще чистых листов для написания новых собственной кровью. Старый, юньменский колокольчик, который он бережно хранит уже не первое столетие, да несколько колец в тайных карманах его кожанки. И хоть бы какое-нибудь нормальное оружие. Он горестно выдыхает, вспоминая приятную тяжесть Суй Бяня, и вытаскивает обратно свой боевой веер. Не то чтобы у него сейчас были какие либо другие варианты. Отбиваться короткими лезвиями тоже так себе, поэтому он задумчиво проверяет двойную череду лезвий на заточенность и удовлетворенно хмыкает, слизывая выступившую кровь с холодных пальцев. На улицах все также пусто. Но уже становится намного прохладнее и легкие штаны с курточкой почему-то не спасают. Разве что плащ еще старательно выполняют свою функцию и пытается согреть хозяина. На это Усянь благодарно шепчет — «спасибо». До сих пор думая о том, что считаться со тьмой не такая уж плохая идея. Она все равно что ребенок, ну или котенок: желает ласки, любви и понимания. Если ей это дать, то она сама будет готова отвечать взаимностью. Он нервно смеется от своих мыслей, вытирая выступившие слезы рукавом и понимает, что Лань Чжань бы не оценил такой порыв заботы к эфемерному существу — приревновал бы сразу, дай бог, если не к первому столбу. /Лань Чжань? Лань чжань!/ Точно, это же Лань Чжань его любимый, прекрасный мальчик, подаривший ему ножи и вообще отдавший ему всего себя, это уж точно. Его губы сразу трогает легкая улыбка, и уставшие глаза вдруг светятся явным теплом. Дом. Где-то там, рядом с Ванцзи его дом. Спокойный, тихий и уютный. Где только самые близкие и любимые. Где нет никаких мертвецов и над головой не гудит надсадный ледяной ветер, грозящий скоро и вовсе превратится в ураган. Дома вокруг, конечно, есть. Подъезды, крепкие железные двери. Но не факт, что какая-нибудь из них будет открыта. Но он на пробу подходит к одному из подъездов, без особого энтузиазма дергая на себя дверь. Как и ожидалась, она не собиралась поддаваться его жалким потугам. По крайне мере, уродливая мертвечина до бедняг, спрятавшихся там, наверняка не доберется. Самому ему везет только двери на третьей. Конечно, страшновато осознавать, что где-то там открыт подъезд и может войти черт знает кто. Но, опять же, он тут от урагана прятаться собрался. А над трупами он сам себе властитель. Самопровозглашенный, между прочим. В подъезде тепло и сухо. Подниматься по лестнице наверх жутко лень. День, проведенный на ногах /и явно не первый/, дает о себе знать. Хочется спать и пить. Вообще, было бы не плохо еще и перекусить чего-нибудь. Но добраться до источника воды сейчас намного важнее, поэтому идти наверх все же приходиться, в поисках хоть одной открытой квартиры. Этаже на одинадцатом, когда он уже совсем выбился из сил и думал, что было подохнет здесь от обезвоживания, он увидел открытую квартиру из которой доносились приглушенные голоса. /Меня наверняка не убьют. Просто попрошу воды и уйду. А трупы не разговаривают. Очень сильно надеюсь, что не разговаривают…/ Заходить, конечно, было рискованно. Но делать, в общем-то, все равно было нечего. Тихо постучав, он даже не привлек к себе чужого внимания, а потому тихо скользнул внутрь, заглядывая во внутренние комнаты. — Черт побери тебя, Цзысюань. Я тебе сказал, что я с ней останусь, а не ты, придурок! Из комнаты прямо на него вышли Цзян Чен с Цзинь Цзысюанем, ругающие друг друга на чем свет стоит. Яньли на кухне, кажется, сидела вместе с Вэнь Нином за порцией доширака на двоих, потому что с едой напряг. А сзади ему на талию сразу легли знакомые теплые руки, и он неосознанно уперся спиной в теплую грудь, откидывая голову назад. — Тебя не было два дня. Что-то случилось? — чужой голос пробирает до мурашек, но он лишь мотает головой в ответ и подставляется под такие горячие и желанные сейчас поцелуи. Только сейчас в голове досадно бьется мысль о том, что тело, видимо, помнило, куда ему идти. То ли тьма вела его домой… Хрен знает. Но что с ним случилось до той незатейливой мысли о внезапном зомби-апокалипсисе он не знает. И, видимо, уже никогда не узнает о том, что скрывает его память в виде одного дня.