Песнь, зовущая меня во тьму

Смирение пришло не скоро. Такое отчаянное, неизбежно простое, отравленное горьким смыслом осознания. Окровавленные осколки души собрались в одну несуразную кучу и замотались намертво тугими веревками. Нет ее больше. Ни к чему глупое смирение. Нет ничего больше. Ни чужого суеверия, ни смятения, ни крови на собственных руках, ни чужих косых взглядов. Ну просто н-е-т Подумаешь, в монахи подался, с такими то подвигами. У него за тугим комком чувств дыра черная зияет, грешная как сама смерть. Черная, как отрадное забвение. Нет сил больше в этих руках, что раньше меч держали, зато и злоба больше не бьется ядовитым ключом из разжатой ладони. Нет для него запретов. Для бывшего главы клана преград все равно не существует. Да и Вэй Усянь подвинет любого, кто у него на пути станет. Он, конечно, знает, что братец его самого закопать за такие выпады готов. Но в том кому он спину подставляет, сомневаться не приходиться, ведь больше не кому. А Вэй Ин сердцу больному дорог, пусть и придурком да обрезанным слывет. Все равно на главу клана попробуй не так посмотреть, его шиди нынче разговаривать долго не будет. *** Монашеская ряса на нем смотрелась странно — черная, длинная, несуразная и неудобная. Случись, что, саньду не висит на поясе, привычно ложась в израненные руки. Да и звона колокольчика тоже не хватает. Не снимешь его, не избавишься от тягости этого звука. Для него это все равно, что предательство семьи. Предательство душой, а не жалким телом. За неугодностью рясы, Цзян Чен ходил все также в своем фиолетовом ханьфу, не желая расставаться с привычной глазу одеждой. Да и некому было его поучать или подгонять. Храм стоял в отдалении от всех кланов. Уединенный, спрятанный в лесной чаще — старый, пыльный и заросший. Но ему нравилось. Стены увитые плющом, словно искусно сотканным полотном. Древние писания на высоких потолках. Старые свитки, настолько хрупкие, что кажется дыхнешь и рассыпятся у тебя пеплом на руки. Ему нравилось переписывать заклятия на новый пергамент, крутить для них веревки, да чистить пыль с потолка. Нравилось ходить за водой к ручью неподалеку и мыть полы по выходным дням, заливая все водой и начищая до блеска. Нравилось дожидаться темноты, да залазить на крышу, любуясь далекими точками звезд, россыпь которых украшала угольно-черное небо. Это все усмиряло его необузданный нрав и глухую тоску по родителем, да по шицзе. После их смерти спокойствием на душе не веяло. Вина душила мучительным отчаянием. Усмиряло лишь то, что не его одного. Вэй Ин чувствовал себя хуже. Тот был уверен, что виноват в смерти всей семьи. И пусть ему самому было сложно это понять. Но сначала они были буквально связаны по рукам и ногам. А потом сестра сама кинулась тому на грудь, чтобы спасти. Биться с этим бессмысленно. Проще простить и отпустить. Жизнь, конечно, покатилась по наклонной у них обоих. Но сейчас они на верном пути. Или на пути к черному. Черт его знает! Просто сейчас немножко лучше, чем раньше — в глухой тоске, слепой злости и порознь с последним близким человеком. Не просто порознь, а против друг друга на мечах, да и с разной позицией. *** Знаете, изгонять бесов его как-то не учили. Это к его клану вообще-то не относилось, или вернее сказать заняться подобным могла лишь его мать, которая не расставалась с верным Цзыдянем ни на секунду. Но сейчас кольцо было у Вэй Усяня. Он, конечно, противился сильно. Но сказать ему толком ничего не смог и принял это, как знак того, что Цзян Чен обещает вернуться в клан. Сейчас он был бессилен, болен почти этой глупостью. Спасти? Протянуть руку помощи.. Вытащить из омута глубоко отчаяния другого человека.. Не Хуайсан ему, конечно, не чужая вовсе. Росли вместе, играли, учились в других кланах, да и банально Вэй Ин не простил бы ему - пройди он просто мимо нее. Хуайсан была одержима. Тонкие, изящные руки были оплетены сеткой уродливо вздувшихся вен, по которым сочилась отравленная темной энергией кровь. По-хорошему, ему бы Вэй Ина и позвать, а лучше брата ее. Да вот только слухи доносили, что глава клана Не слег с искажением ци. А Вэй Усянь отбыл в Облачные Глубины - навестить своего благоверного. Так что выкручиваться ему теперь надо было самостоятельно и желательно, чем скорее, тем лучше. Пустые глаза, охваченные алым сиянием смотрели бездушно в глубокую тишину, окружающего их леса. Попытки позвать или привлечь ее внимание были с треском провалены. Хрупкая девичья фигурка стояла без движения, застыв подобно воле кукловода, опустив руки вниз. На земле валялся изодранный веер, из рукава ханьфу выпала книга и кувшин с дорогим вином, который разбился о мелкие камни на тропе. Цзян Чен следил за ней даже несколько завороженно, что-то восхищало его в этой картине. Что-то притягательно-загадочное, от чего кровь в жилах стынет, да кожа мурашками покрывается. Он неловко коснулся ее рукой, чувствуя, как холодна ткань ее светлого ханьфу, и потянул рукав на себя. Но девушка все также стояла без лишних движений, не обращая на него своего внимания, взгляд ее был направлен в сторону деревьев, за которыми скрывался журчащий в отдалении ручей. Непонятно было, что делать. Но он наугад сложил несколько печатей, которым его научил Вэй Ин, тех самых с собственной кровью, и начал передавать ей свою ци, чувствуя как сердце болезненно кольнуло после использования темной энергии. Рука девушки дрогнула. Не Хуайсан вывернула шею, направляя свой взгляд к нарушителю покоя и что-то зашипела, абсолютно ему непонятное. Он недовольно сморщился, крепче вцепляясь в ее руку и продолжил передавать ей энергию. Казалось, что это абсолютно бесполезно, но первая печать сдерживала демона внутри нее. И он толком не мог двинуться. Вторая же накладывала отпечаток на его бесплотную душу, которая завладела чужим телом. Хуайсан все продолжала шипеть, а с уголка губ потекла алая дорожка густой крови. Цзян Чен бережно вытер ее губы пальцем, но руки девушки не отпустил. Своих собственных сил начинало уже не хватать, он не привык так израсходовать свою ци, обычно никому такой сильной помощи не оказывал, но не зря же говорят, что все бывает в первый раз. Он стиснул зубы, чувствуя, как колени подкашиваются и есть сильное желание осесть на землю, чтобы сделать спокойно глоток свежего воздуха, а не спертого темной энергией. Но тварь, которая пожертвовала себе тело Не Хуайсан отступать не собиралась и корчилась пока лишь легкой темной дымкой над ними. Цзян Чен снова сложил защитную печать, стоило ему заметить, что девушка все больше пытается двигаться и стремиться вырвать свою руку. Ее красивое лицо было искажено чужим гневом, а свободная рука успела вцепиться в его шею, и с заметным удовольствием вонзить отросшие когти. Он шикнул от боли, с усилием воли сжимая ее руку и отталкивая от себя. Все-таки, неизвестно, что вселилось в нее и насколько оно сильно. Но стоило ему закончить печать, как ее тело обмякло и она безвольно закрыв глаза, свалилась ему в руки, придавливая к земле. Цзян Чен только обессиленно обнял ее за спину, и осел на траву, рассеянным взглядом провожая черный туман, скрывшийся за кромкой зеленой кроны деревьев.