kill your conscience

      Знаете, в чём на самом деле проблема, когда вы думаете, что переедете в другое место и будете счастливы?       Неа, нихуя, не в том, что вы берёте с собой себя. Это всего лишь побочный эффект, не более того. Истинная проблема гораздо глубже, сложнее и потому многим проще.       Всё элементарно, просто вы — конченый, сука, долбоёб. Это говорю вам я, Ричард Найнс.       Вы спросите, почему? Эй, какого хуя, парень? Ты кто нахуй такой, чтобы говорить мне это?       Я — долбоёб, смекаете? Такой же, как вы. Долбоёб, который думал, что переедет в другое место и будет счастлив. Ну, был им. Полгода назад, теперь уже, конечно, это не совсем верно, то есть вообще нихуя. Мои розовые очки расхуярило, как ту самую пластиковую бутылку из-под колы на I-96, об жопу порноиндустрии в самой конченой дыре уёбищного штата Мичиган.       Сейчас вы скажете, что я наглухо ёбнутый, я знаю. Но не спешите с выводами, дослушайте до конца.       Я знаю, что моя профессия, если это дерьмо, которым я зарабатываю на жизнь, вообще можно назвать профессией, вызывает у вас отвращение. А ещё я знаю, что вы, дохуя высокоморальные, хуесосите меня при свете дня, а по ночам дрочите на ролики с крупными планами, где меня натягивают по самые яйца, в своих узких загаженных квартирках, пока ваша жена дрыхнет в спальне, хуярит в дешманской закусочной в ночную или укладывает вашего ребёнка спать.       Но сейчас не об этом. Это неважно.       Всё началось, когда мне было семнадцать. Более или менее. То есть вообще-то всё началось, когда я родился, но если всё — это проблемы, то они начались, когда мне исполнилось семнадцать. Потому что пока тебе пять, семь или десять заложенная в тебя природой тяга ебаться с мужиками, не играет никакой ёбаной роли в твоей жизни, она — сраный третий куст в пятом ряду. Бомба с часовым механизмом, на которой размеренно и спокойно тикает таймер, отсчитывая последние секунды твоего мирного существования.       А потом тебе вдруг резко исполняется четырнадцать, затем — пятнадцать, и вот ты с ужасом обнаруживаешь, что у тебя, оказывается, есть хуй. Нет, ты знал об этом и раньше, конечно, он вечно болтался где-то там, между ног, но теперь этот факт становится для тебя ёбаным откровением, потому что он начинает привлекать к себе внимание. И ты вдруг делаешь ещё одно ужасное открытие: у тебя не стоит на Бетти Сандерс, как у всех парней в твоём классе, как должно быть, нет, твой хуй на Бетти не реагирует, ему по-хуй, зато он дёргается, стоит только появиться на горизонте королю школы, Питеру, чтоб его, Картеру. Вот тут хуй встаёт, как флагшток на четвёртое июля. Ты думаешь, что это хуйня, что это пройдёт, что ты вообще-то, блядь, не пидор, а это всё случайно, хотя уже знаешь, что пиздишь. Это не временное, не пройдёт. Но ты быстро понимаешь, что это не то, о чём пиздят на школьном дворе, таким не делятся с братками или семьёй.       Сынок, будешь морковный пирог?       Конечно, мам. И кстати, о морковке! Надеюсь, что хрен Питера Картера будет не меньше, когда окажется в моей жопе.       К шестнадцати паутина лжи опутывает твою жизнь настолько прочно, что ты чувствуешь, как смердит твоё собственное враньё. Гораздо хуже, чем кроссовки после физкультуры. Ты чувствуешь себя мухой, увязшей в паутине, чувствуешь, как твой нескончаемый порочный круг пиздежа приводит к тому, что эта ложь становится жирным-жирным пауком, который вот-вот тебя сожрёт, даже зубы не нужны, потому что ты уже протух и раздулся.       К семнадцати ты устаёшь настолько, что у тебя уже не остаётся сил на всю эту ложь. Одиночество, изоляция, отрицание, самообман. Ты ходишь кругами снова, снова и снова. А потом срываешься. И попадаешься за просмотром гей-порно. Тебя находит твой папаша. Гэнг-бэнг на весь монитор, два здоровенных чёрных члена растягивают тощего мальчишку. Папаша входит в комнату резко, без предупреждения. Где-то тут ты и понимаешь, что тебе нахуй пиздец.       Он долго смотрит, а потом на его лице читается разочарование. Отвращение. Осуждение. Эмоции так быстро сменяют друг друга, что ты не успеваешь их разглядеть, а он уже налетает на тебя и орёт. Всё, что ты можешь — сжаться и закрыть голову руками.       Что с тобой происходит дальше?       Наказание. Крики. Осуждение. Ругань. Дохуя криков. Дохуя осуждения. Дохуя ругани. И ты думаешь, что это — самое ужасное, что может случиться, ведь тебе всего семнадцать.       Ты ошибаешься.       Когда цикл размыкается, тебя отправляют на исправление, будто ты бракованный, дефектный, ущербный, неправильный — называй как хочешь. Отправляют в тюрьму. Отправляют в ад. Громко сказано, конечно, но ничем иным христианский лагерь назвать язык не повернётся.       Покайся и боженька тебя простит, а потом вы все пойдёте жарить зефир на костре и петь Kumbaya, блядь, как какие-то ёбаные скауты.       Ты возвращаешься оттуда обновлённым, блядь. Лучшей версией себя. Исправленным.       Нихуя.       Просто учишься врать лучше. Твой первый важный жизненный урок — никакого гей-порно. Главное правило, которое ты заучиваешь, чтобы потом нарушить.       Так тебе кое-как удаётся дотянуть до двадцати одного.       Питер Картер женится на Бетт Сандерс после выпускного, потому что она залетела. Тебе всучают аттестат и дают подсрачник во взрослую жизнь. И ты идёшь работать, потому что у твоих родителей нет денег на колледж.       С первой зарплаты покупаешь билет на автобус до Детройта. И бежишь. Тебе уже всё равно, что будет. Ты просто больше не можешь. Не можешь так.       Большой город — большие возможности.       Это не про Детройт, конечно, но ты запоздало это понимаешь, когда уже слишком поздно что-либо понимать вовсе.       Ты живёшь в засраной квартире с шестью торчками, они дрочат, ширяются и ебут своих баб вялыми хуями прямо при тебе, срут не закрывая дверей в толчке. Тебя душат отчаяние и счета, и всё то же ёбаное одиночество. А потом твой дружок со смазливой мордашкой, Спенсер, говорит, что может дать адресок чувака, который знает другого чувака, который знает чувака, который может устроить тебе пробы, чтобы ты немного подзаработал. Ты посылаешь его на хуй и с пиздюлиной выкидываешь из квартиры, мечешься неделю, домовладелец заходит трижды и требует оплаты, угрожает выселением, и к воскресенью ты сдаёшься. Клянёшься себе: это только один раз, один раз и всё, только один ёбаный раз, пока ты ищешь нормальную, блядь, работу, и звонишь Спенсеру. Он смеётся над тобой, называет гандоном, заставляет тебя умолять. Ты унижаешься и умоляешь.       А потом едешь на эти сраные пробы.       Тебя ебёт какой-то старый хрен под виагрой, перед этим заставляя раздеться и делать всякую хуйню. Ты ощущаешь себя заводной игрушкой, сраным зайчиком с ключиком в жопе, если ты понимаешь о чём я: дрочишь на камеру, лапаешь себя.       Тебе хочется одеться, подобрать с пола остатки своей гордости, послать этого козла на хуй и уехать обратно в свою ёбаную деревню, к мамочке. Извиниться перед ней и до конца дней не вспоминать об этом.       Но ты не плачешь.       Ты дрочишь на камеру, рассказываешь о том, что закончил школу, о своей работе, о том, чего ты хочешь от жизни.       «Я мечтаю стать юристом».       Звучит неубедительно, потому что у тебя два пальца в жопе ходят туда-сюда.       А потом твоя жизнь превращается в это.       Ты жаришься в солярии, крутишь педали на ёбаном велотренажёре, пока у тебя не отваливается жопа и не сводит мышцы окончательно, тебе колют хер знает что в хуй, чтобы стоял часами и не падал, ты жрёшь виагру вместо конфет, появляется апатия, депрессия и анальные трещины.       Тебе нет и двадцати двух, а ты уже хочешь свернуться и спрятаться с головой под одеяло, чтобы порыдать, когда режиссёр говорит «Ещё дубль, мальчики».       Ты жалкий и никчёмный пидор. И даже ты сам испытываешь к себе отвращение.       И когда ты думаешь, что ниже падать уже некуда, появляется он. Тот-самый-парень.       Мой — Гэвин.       Чертовски красивый. А ещё единственный, кто, блядь, нормально со мной обращается.       И вот ты сидишь в три часа ночи на кухне, на полу, вдув дорожку дешманской дряни, потому что на нормальную у тебя нет бабла, и рыдаешь, потому что, блядь, влюбился в коллегу, который пару раз тебя пожалел и спросил «Ну ты как там, порядок?» после бесконечной трёхчасовой сцены, где твою разъёбанную им жопу снимали крупным планом.       Так вот, о чём это я?       Если ты думаешь, что переедешь в другое место и будешь счастлив, ты — долбоёб. Это говорю тебе я, Ричард Найнс. Потому что я пробовал.