Все начинается с "да"

POV Маринетт       Мои «пару дней» превратились в пару недель. Первую неделю я медленно умирала, вторую – было просто больно, а потом начинаешь забывать, а потом кажется, что этого и не произошло, что было не со мной, и остается лишь безразличность. Ты плюешь на эту гребаную жизнь и говоришь себе: «Так уж устроен мир». Как будто ты не потеряла что-то навсегда… Таким образом, я не заметила, как пролетело это время, но было заметно, что пролетело оно по мне. Может нужно было выйти из дома больше, чем один раз. Хотя я сильно сомневаюсь, что тот раз был правильным, но что-либо менять уже поздно, уже все равно.       Первые три дня после возвращения родителей я сидела безвылазно в своей комнате. И думала. Думала насчет Люки, насчет Адриана, и когда была точка невозврата, приведшая к этой катастрофе. «КОТастрофа», — подумала я, и мысли снова вернулись к Адриану. Когда мы начали общаться через записки, на каждой он оставлял изображение кота, и каждый раз они были либо совершенно разные, либо отличающиеся друг от друга самую малость. Адриан был оригинальным и в то же время обычным, сдержанным и открытым, а еще заботливым и просто классным. Я могу с уверенностью сказать, что понимала его так же безоговорочно, как и он меня. Пока я не решила покончить со всем.       И вот пересматривая каждую записку от него, наполненную любовью самым ярким светом и теплом, я собрала похожие в одну стопочку. Потом меня осенило: «Может это двигающийся рисунок?» разложив снова перед собой эту стопочку, я, как настоящий детектив, начала искать отличия между чертовски схожими картинками. Это было не легко, мой мозг отказывался думать, но это первое, что заставило меня оживиться. Записка за запиской, картинка за картинкой, словно паззлы, выстраивались в общую картину. Вновь собрав все вместе, одним движением пролистав все эти картинки, слезы начали наворачиваться на глазах. Повторив это действие еще раз, и еще раз, и еще раз, я не могла больше смотреть, как черный кот хвостом делает сердечко. Я не хотела в это верить, тем более мы же «просто друзья». И тогда мне вспомнился один наш ночной разговор. Мы пили какао, в тот раз он впервые приготовил какао на моей кухне, сидели на балконе, тогда, помню, еще было тепло, и он спросил:       — Вот бывает такое, что кто-то идеален для тебя, даже если ты предан другому человеку?       — Нет, нет, подожди. Если ты предан кому-то, то ты не позволишь искать совершенство в ком-то другом, — немного поразмыслив, ответила я.       — А если я был предан не тому человеку? — он повернул голову ко мне, и от взгляда его изумрудных глаз, наполненных легкой грустью, приятные мурашки пробежали по спине, словно он говорил обо мне.       — Мы часто ошибаемся с выбором, но все происходит в свое время, поэтому нет времени сожалеть уже о прошедшем. Оно ушло, кануло в небытие и в прошлом мы ничего не можем изменить. Если тот человек был не «твоим», не тем, кто «вытаскивает наружу» тебя настоящего, стоит просто поблагодарить за бесценный опыт.       — С тобой я настоящий, — прошептал Адриан, озвучивая мои же мысли.       Тогда я просто обрадовалась, что со мной ему свободно, он может спокойно дышать рядом со мной и просто быть тем, кем является на самом деле. Теперь же мне кажется, что за этими словами скрывалось намного больше смысла. Я была для него не «просто друг».       Сперва я испугалась этой мысли, мол, как так, неужели я ему нравилась? Но затем нашла волна сильной злости и глубоко отчаяния на себя. Я была так слепа в попытках понравиться тому, кто плевал на меня с высокой колокольни. И тогда я видела единственный выход – сбежать, уйти, что угодно. На тот момент было всего лишь одно желание – избавиться от этого гадкого чувства, которое тяготит душу, и побег был, на мой взгляд, единственным решением.       Взяв чистый листок бумаги и ручку, я начала писать прощальное письмо. Видимо, я разобью ему сердце — мой эгоизм снова сыграл свою роль. У меня не получилось разглядеть все с самого начала, хотя все было так очевидно. И это расплата за ту боль, которую я причинила не сложившимся «нам». Аккуратно сложив пополам, я убрала его в самодельный конверт, надела черный свитер, глубже закуталась в шарф, взяла свой скетчбук и отправилась в парк.       Морозный воздух ударил в нос, наполнил легкие, и на пару мгновений все мысли покинули мою голову. Стало так легко и спокойно. Но не так легко оказалось открыть тайник. Мне пришлось навалиться всем телом, чтобы открылась эта дверца. Внутри было пусто. Как в тайнике, так и у меня на душе. Где-то в самом отдаленном уголке сердца надежда была, надежда на то, что он помнит, он все еще рядом. Но она, словно лепесток, опала с сердца. Так и умирает оно медленной смертью, сбрасывая каждую надежду, как лепестки падают с головы цветка, пока в один прекрасный день их не останется. Никаких надежд. Ничего.       Утирая скатывающуюся слезу, я быстрым шагом направлялась домой, думая о том, как не обернуться назад. Ведь обернуться значило не изменить ничего, не оставить свою любовь таким образом.       После этого я снова не выходила из своей комнаты. Родители заботились обо мне, несмотря на то, что у них есть немало работы в пекарне. Утром папа приносил только что испеченные круассаны с зеленым чаем, в обед мама приносила блюда национальной кухни, вечером они просили, чтобы я спускалась ужинать вместе с ними, но я не хотела. Я выпивала чай, бульон, пока они были горячими и забиралась под одеяло. Мне было ужасно холодно, и я никак не могла согреться.       Вторая неделя мало чем отличалась. Как-то я попробовала проглотить кусочек твердой пищи, вроде это были овощи, через некоторое время они вышли чуть ли не в первозданном виде. И я заметила, что не ощущала вкуса, запахи стали менее выражены. Потом я просила маму готовить разные фрэши, смузи, чтобы досаждающее чувство голода хоть не мучило.       Эскизы я продолжила рисовать, но появилась привычка очень часто точить карандаш, чтобы его грифель был тонким и острым. В основном я рисовала платья в готическом стиле.       Однажды я укололась о собственный же карандаш, который только что наточила. Быстро одернув палец от неожиданного укола, я начала слегка надавливать на острие карандаша, усиливая каждое нажатие. Грифель немного воткнулся в палец, я не только этого не чувствовала, но и не ощущала никакой боли, словно я только что просто погладила котенка по шелковистой шерстке. Тогда я отложила скетчбук, заклеила кровоточащий палец и начала рыться по ящикам в столе. Давно не ощущала себя такой живой, словно задуманное мной пару секунд назад придало неимоверный прилив сил. Наконец-то отыскав то, что я с большим упорством искала, я облегченно вздохнула и зашла в ванную комнату.       Женские маникюрные ножницы крайне остры, но в то же время хрупкие – из-за чего их можно легко сломать. Я положила их на полочку под зеркалом, из которого на меня смотрела совсем не я. Впалые тусклые глаза, в которых больше нет василькового цвета, бледная кожа, через которую просвечивались сосуды, что придавало коже синий оттенок. Сняв футболку, я увидела исхудавшие руки, местами впирающие ребра, чего раньше не было, и грудь стала меньше. Я всегда была стройной, но то была здоровая стройность, а не дистрофия, стремительно развивающаяся сейчас. Не в силах больше смотреть на то, чем я стала за эти почти три недели, я захватила ножнички и спустилась на холодный кафель. Положив голову на край ванны, я вертела ножницы в руках, закрыв глаза. И тогда я причинила себе боль, чтобы понять способна ли я все еще чувствовать.       В висках стучало, сердце норовило вот-вот выпрыгнуть из груди, адреналин в крови зашкаливал, а воздух будто выкачали из легких. Медленно проводя острым концом одной половины ножниц чуть ниже груди с левой стороны, на коже остался небольшой порез. Он был не глубоким, потому что кровь не проступала, я думала это будет намного страшнее. Тогда я твердой рукой вновь провела острием по той же царапине. Это было ощутимо и больнее. Было такое ощущение будто ты стоишь на краю обрыва, смотришь вниз на спокойную прозрачную воду, и кто-то тебя сталкивает с этого обрыва. Смятение охватывает тело, но ты уже столкнулся с гладью воды, холодными брызгами которой обожгло тело, словно кипятком. И вот в толще воды ты уже привык к этой прохладе, вода нежно обволакивает твое тело, и ты отдаешься, растворяешься в тишине и внутреннем спокойствие. Кровь стала проступать крупными каплями, а по телу прошла волна облегчения. В эту минуту все стало не небезразличным, а просто неважным. Веки закрытых глаз немного подергивались, сбившееся дыхание восстанавливалось, и голова прояснялась. Затаив дыхание, я провела еще одну горизонтальную линию и на какое-то время в моей душе воцарился покой.       Вечером следующего дня я сидела за столом вместе с семьей, попивая свой смузи из овсяных хлопьев, кедровых орешков и сока пророщенной пшеницы. Кто-то позвонил в дверь, и мама пошла открывать. Когда она вернулась, то в руке у нее была красная роза и конверт.       — Это тебе, — боязно сказав, мама дрожащей рукой протянула мне розу с конвертом. Я могла только догадываться от кого это, пытаясь на ощупь определить содержимое конверта. Что-то твердое, и как будто этого нечто было много. Одним глотком опустошив чашку, я пошла к себе. Love like this – Lauren Daigle       Конверт не был подписан, адресант не желал, чтобы его раскрыли с первого взгляда. Я поставила розу в небольшую вазочку, предварительно срезав немного стебля, чтобы срез был свежим. Когда я только взяла конверт, нутро подсказывало, нет, оно просто кричало, что-то, находящееся внутри, оставит незримый и самый глубокий порез. Но интерес намного сильнее чувства будущего беспокойства, пару раз запнулась на ступенях, пока шла в комнату. Сердце колотилось как бешеное, в ушах звенело. Как только я переступила порог, захлопнула за собой дверь. Получилось громче, чем я ожидала, но это не имело значения. Только бы не зареветь. Дрожащими пальцами я разрывала злосчастный конверт, но все же старалась это делать аккуратно. И все-таки это от него. Только бы не зареветь. В ногах появилась предательская слабость, глаза застелила пелена слез. Это был Адриан. Но зачем? Он не нашел моего письма, или то что я не отвечаю ни о чем не говорит?       Спустившись по двери на пол, я смотрела на каждую фотографию, которую делал он, когда она смеялась, когда он называл её красивой, когда они дурачились вместе, когда они были вместе. Были вместе МЫ. Это были мои фотографии, сделанные им. Первая — я стою на своем балконе на фоне закатного солнца, смотря на розовые облака. Тогда был красивый закат и Адриан сказал: «Не шевелись, пожалуйста, ты очень красиво стоишь», и тогда он сфотографировал меня.       — Отомри, — мы вместе засмеялись.       — Зачем тебе мои фотографии? — улыбка не сходила с моих губ. Мне было приятно, но я не понимала для чего ему это нужно.       — Теперь это мое маленькое сокровище. Теперь у меня есть моя Мари, — прижав к груди телефон, заявил он в самой широкой улыбке.       На обороте его подчерком было написано: «Что бы ни случилось, верь в себя, верь в жизнь, верь в завтрашний день, верь во все, что ты делаешь. Всегда.»       Следующая фотография — улыбка сама появляется — я снимала с него мерки, чтобы сшить пижаму, а то он часто приходил и оставался ночевать, и было это всегда неожиданно! Поэтому я решила сшить ему удобную пижаму. Помню, как он сначала отнекивался от этой идеи, но просыпаться с утра в мятой одежде все же было не приятно. А когда он надел ее, то сказал, что не снимет никогда в жизни, ибо «это самое удобное и приятное на ощупь», что он когда-либо надевал. Такие теплые воспоминания, связанные с ним. На обороте этой фотографии было написано: «Покоряй сердца и умы людей».       А на этой фотографии наши чашки с какао. Когда он принес свою домашнюю чашку, мы долго смеялись может действительно нас свела судьба? У меня была большая чашка вкусного красного цвета в черный горох, а у него точно такой же формы черная чашка в зеленый горох. «Да ладно тебе, это правда судьба», — написано на обороте.       Не в силах сдерживать смех при виде следующий фотографии. Он стоит на предпоследней ступеньке лестницы, ведущей к моей кровати, с раскинутыми в сторону руками. Пшеничного цвета волосы взъерошены, глаза зажмурены и улыбка до ушей. А зажмурился он от лучей закатного солнца, когда заявил: «Как я, похож на Розу из «Титаника»? Только не говори, что нет, я не поверю! Значит, все-таки нет? Тогда я — Мистер Обниматель», и он побежал обнимать меня. Долго убегать я не смогла, мы свалились вдвоем на пол, как раз где были разбросаны летающие в Адриана подушки, чтобы хоть как-то задержать его. Каждая буква оборотной надписи была аккуратно выведена, сменился цвет чернил: «Если я Мистер Обниматель, тогда ты Миссис. Никто не дарит таких объятий, как ты».       Каждая фотография обжигает огнем своего же предательства. Я предала нашу дружбу, наши сердца и его веру. Он несмотря ни на что оставался рядом, даже сейчас, сейчас, когда я, черт возьми, возвела стену от него. Хватит ли сил разрушить ее с такой же лёгкостью, как я разрушила обещание, данное ему, всегда быть рядом?       Зажимая рукой беззвучные крики, поток слез хлынул из глаз. Если бы я только спросила его, если бы я только не убежала в тот день, если бы я не решила отгородиться от всего прежнего, если бы я сказала ему о том самом... Если бы, если бы, если бы, ничего уже не изменится из этих если бы. Но их можно изменить, хотя бы попытаться.       Последние два дня учебы. Давно я не была в этих почти родных стенах. Так много людей. Общаются, смеются, видимо обсуждают либо наступающее рождество, либо долгожданный конец семестра. Но в этой толпе я ищу лишь одну пару глаз, ту самую пару глаз.       Осталось совсем мало времени до начала пары, а его все нет. Может он вовсе не придет. Меряя шагами коридор перед аудиторией, уже вся на нервах. Зачем вообще вышла из дома? С чего вдруг я решила, что если я приду, то он тут же появился и с распростёртыми объятиями будет ждать. Но я хотела извиниться, я должна извиниться перед ним.       Они пришли. Да, именно, они. Идут, держась за руки, о чем-то оживлённо разговаривая. Он бросил в мою сторону самый короткий взгляд из всех возможных, украдкой посмотрел, чтобы ОНА не заметила. Демонстративно поцеловав его перед входом в аудиторию, она зашла вместе с ним.       Что это значило? Что не так была велика его потеря? Что не такая уж слабая привязанность к ней? Тогда зачем было приходить и напоминать о себе? Я понимаю, у него есть все основания злиться, но... не так же.