Вальс на костях

      Конь вырос перед ней неожиданно. Рыл нервно копытом землю, косил глазом и ждал, когда она подойдет ближе, когда протянет руку, чтобы погладить молочно-белую шкуру, провести пальцами по инистой гриве. И решится, сядет и пришпорит его, стрелой пуская вперед.       Дель вздохнула тихо и бесшумно запрыгнула на конскую спину, ударила пятками бока и приникла к шее. Конь шел скорой иноходью, но царившее вокруг безмолвие не нарушалось ни цоканьем лошадиных копыт, ни скрипом упряжи, ни жарким дыханием. Белизна была мертвенна и глуха, и лишь у горизонта она превращалась в непроницаемый полог темноты, живой и изменчивой.       Пламя, неестественно холодное, яркое и призрачно-бледное, что зажглось внутри Дель, не угасало ни под порывами ветра, ни от залепляющего с ног до головы снега, ни от ледяных игл, впивающихся в кожу. Да и снежная рубаха грела лучше, чем куча войлочных накидок, шерстяных платьев и меховых плащей. Ирондель не чувствовала ничего. Ирондель ощущала лишь легкость и знала, что теперь она на верном пути.       Тьма манила, казалась беспокойным морем, бесконечностью и старой подругой. Хотелось протянуть руки и погрузить их по локоть в мятущееся покрывало мрака. Конь заржал на прощание, прозвенели тонко льдинки, и растаял, будто его не было. Ярче разгорелось пламя в груди, почти ослепляя. И Ирондель сделала шаг.       Тьма распахнулась, приняла ее в по-матерински ласковые объятия и запеленала в мягкий кокон покоя…

***

      Зайдя со стылого уличного воздуха, предвещающего скорый Гон, в клеть, Ирондель чуть не застонала от удовольствия. Елень не только натаскал воды, но и придвинул ведерки и тазики поближе к горячей от рядом стоящей печи стене. Он даже неведомым образом выцарапал у корчмаря высокую глиняную кружку, до краев полную нагретого молока, и чарку «пшеничного вина», а северянина заставил по пояс раздеться.       Сам полуэльф что-то беспечно рассказывал новообретенному другу. Тот нехотя кивал, кривил рот в добродушной насмешке, но не отрываясь следил за Дель, стоило ей появиться на пороге. Смотрел, как стягивает она с плеч тяжелую войлочную накидку, трет друг о друга ладони в перчатках, а после сжимает кулаки, чтобы скорее разогнать кровь по замерзшим рукам.       — Бочонок из-под умывальника ближе к лавке поставь. И воды налей в него побольше, — бросила, расстегивая фибулу о горла и стягивая с шеи теплый шерстяной платок. Елень пожал плечами и послушно поднялся с пола, на котором сидел. Подтащил ближе бочонок и ловко наполнил его до краев водой.       — А зачем это?       — Увидишь.       Дель до кряхтений полуэльфа дела не было. Она стояла, задумчиво рассматривая ввязавшегося не в свое дело северянина, поджимала губы и мысленно костерила его на чем свет стоит, называя самое мягкое «дуболомом».       — Нож дать? — северянин заговорил слишком неожиданно, чтобы можно было сразу понять, о чем он ведет речь. Ирондель приподняла в немом вопросе брови. — Голову отрезать. У тебя на лице написано желание…       — Себе оставь. И нож. И голову. У меня дома больше нет места для еще одного пустого бараньего черепа, — хмыкнула колдунья и кончиками пальцев коснулась висков мужчины, тот сразу вцепился в ее запястья, сжал так крепко, что на мгновение у Дель появилось ощущение — ее кости сейчас превратятся в кисель.       — Расслабься уже, я не собираюсь тебя убивать. Или ты думал, что я позволю тратить водку, чтобы ты уснул? Доза маловата, — ее руки нехотя отпустили. Ирондель едва слышно выдохнула и высвободила дар, убаюкивая магией, помогая улечься ровнее на лавку.       «Винтар… чтобы ты помер, упрямый форосуурский баран, — она опустилась на пол возле лавки и зарылась пальцами в волосы от бессилия, — и желательно лет через сто…»       Вскоре Дель поднялась, хотя у нее совсем не было желания двигаться. Чувствовала она себя так, словно это в нее попали из странного оружия и это она обессилела от потери крови. Елень следил за ней из угла круглыми любопытными глазами, ждал, что будет следом, удивлялся ее неторопливости.       — И надолго ты его? — наконец не выдержал и спросил, кивая на лавку.       — Зависит от него самого. Кому-то хватает на полчаса, кому-то на два-три часа, а кому-то на сутки и больше. Но времени у нас и правда мало.       — А зачем?       — Ты хочешь, чтобы он кричал от боли?       — Он бы не закричал, — упрямо покачал головой Елень.       — Даже он бы закричал, поверь мне.       Когда в чарку с пшеничным вином Ирондель бросила кривую иглу и длинную шелковую нить, полуэльф поморщился, но с еще большей жадностью начал следить за тем, что колдунья делает, а там все больше удивился, когда она — будто бы вовсе не знает стыда, — сбросила с себя перчатки, а за ними верхнее платье. Мелькнули в слабом освещении выписанные хной степные татуировки, уже полустертые, но все еще доступные для понимания.       — Скажи, а что ты делала там, в тени овина?       Она закончила поправлять волосы, чтобы не мешали во время колдовства, вымыла руки в нестерпимо горячей воде и повела плечами:       — Допрашивала последнего ватажника, которого не успела сжечь, не появится ли еще отряд-два по мою душу, — Дель склонилась над разлегшимся на лавке северянином, осторожно проводя кончиками ногтей возле раны и пытаясь разобраться, насколько сложно ей будет. А осознав насколько все печально, витиевато выругалась на эльфийском и пробормотала, что воды может и не хватить.       — Вирлэ завещала избегать некромантии, — насупился тем временем Елень.       — А Миёлин советовала не отдаваться мужчине до брака. Я нарушила оба запрета, — Ирондель опустила левую руку в бочонок, исходящий паром, стараясь не поморщиться от прошившей ее до плеча боли, — кроме того, мне можно и не такое.       Елень сдвинулся с места, подбираясь ближе, чтобы во всех подробностях рассмотреть как в правой руке Дель, на самых-самых кончиках пальцев,заплясали золотистые всполохи колдовства.       — Ты из ведьм? — шепнул осторожно полуэльф, боясь спугнуть творящееся перед его глазами чудо.       Ирондель фыркнула:       — Ведьм не существует. Это сказка.       — Угу, — нахмурился в ответ парень, — а эльфы воруют детей из колыбелек. Серьезно, ты же ведьма?!       — Нет.       Полуэльф еще больше нахмурился, теперь уже внимательно приглядываясь к полустертым рисункам на руках чародейки.       — О, — почти ткнул в знакомый узор. — А эту я знаю. У нас барнайс с похожей гостил, сказал, что это знак Межмирника, ну, то есть, ходящего между мирами. Посредника, во! Не, зуб даю, что ты ведьма!       — Напомни мне, когда я закончу, дать тебе в челюсть, — устало пробормотала Дель и жестом велела поменять воду в бочке на более горячую. Ей как никогда раньше нужно было тепло. Чем больше, тем лучше — из личных ресурсов она еще успеет вычерпать силу, и пока есть возможность брать силы извне, ею надо пользоваться.

***

      Уговорить чужое тело подчиниться оказалось отвратительно сложной задачей. Ирондель чувствовала, что та трубка, которую использовал ватажник, не принесет ничего хорошего, и не ошибалась: колдунья впервые сталкивалась с такими ранами, хотя за проведенное в степях время видела и вылечила немало.       Она использовала всю воду, которую успел натаскать Елень, успела выстудить и комнату так, что теперь при каждом выдохе изо рта шли облачка пара, а теперь Дель чувствовала, как по ее рукам все выше и выше ползет злой, мертвенный холод, продираясь ледяными иглами все ближе к горлу. И все же Ирондель не позволяла себе закончить на середине.       «Сама виновата, — корила себя, — начала бы раньше, было бы куда проще. Докрутила хвостом, все вредничала и гордость лелеяла… Дура!»       — Ты совсем бледная, эй! — полуэльф, когда она спала с лица, набросил ей на плечи войлочную накидку, а сверху еще и плащом северянина прикрыл, только после спохватившись и утащив тот подальше, чтобы не было беды. Дель на восклицание так и не ответила, неловко покачнулась, но выстояла. А после с тяжелым вздохом опустилась на свободный край лавки, крепко сжимая в ладони сплющенный кусок свинца.       — Я почти закончила. Подай чарку с водкой.       — Ты решила в такой момент выпить?       — Я решила в такой момент зашить ему рану, — сил огрызаться у Дель не было. — Помоги мне его перетащить на сундук, воду вылей и можешь гулять свободный. На Гон у тебя есть куда пойти?       — На Гон?       — Да, мальчик, Гон. Ты совсем глупый или действительно не понимаешь, что еще немного, и нас тут заметет по самую крышу? Самое время найти себе под бок кого-то теплого и покладистого, — она усмехнулась невесело, накладывая первый шов, и даже не покосилась в сторону краснеющего все больше эльфа. — Впрочем… детей Гон не трогает, так что тебя обойдет мимо. Тебе сколько лет, Елень?       — Девятнадцать, — еле-еле слышно, — будет в начале Последнего Зерна.       Удивление колдунья все же смогла скрыть.       «Вот как. Всего на полгода меня старше… а ведь не скажешь…»       — Все равно не тронет. Иди уже. Завтра зайдешь, проведаешь своего болезного, — Дель выпрямилась. — И да… спасибо за помощь… «какой бы она ни была…»       Ирондель затянула второй, последний шов. Елень, поджавший обиженно губы, что его практически выгоняют, помог все же перетащить северянина с лавки на придвинутый к горячей стене сундук, подхватил оставшиеся тазы с уже ледяной водой и вышел вон, лишь пробурчав напоследок, чтобы Ирондель выпила молока.       — Для тебя нес.       Оставшись одна, Ирондель наспех укрыла теплым меховым одеялом все еще спящего человека, добавив поверх одеяла еще и тяжелый плащ северянина. Оделась сама, плотнее запахивая на груди войлочную накидку и пряча руки под шерстяной платок. И только осев у изголовья корчемной «кровати» и привалившись боком к прогретой стенке, вспомнила, что хотела получше осмотреть металлическую трубку, отобранную у мертвого разбойника, и свинцовую лепешку, которую она все-таки вытащила из чужой шкуры. Перебарывать усталость она не захотела: решила, что спросит после тех, кто может знать, что это было и как с этим бороться.       Дель запрокинула голову, коснувшись затылком теплой беленой стены, вдохнула полной грудью колкий морозный воздух, пришедший с севера вестником Гона, и замурлыкала под нос тихую степную колыбельную, старую, одну из тех, что никогда не имели слов…       Гон налетел с севера, ударил в стены пронизывающим ледяным ветром, выморозил до звонкой хрупкости слюду в маленьком окошке почти под потолком, стараясь выдавить единственный ход в клеть с улицы, расписать инеем стены и заковать льдом в себе все живое, что еще смело существовать.       Междумирье встретило ее вечерними сумерками, теплом летнего вечера и густым, хоть черпай кувшином, запахом трав. Ирондель щурилась на садящееся солнце, привалившись к боку Птицеликого, укрытая его крылом и разомлевшая от ощущаемого ею покоя.       — С ним ничего не случиться, аск’наль, ты все сделала верно.       Голос у Хозяина Птиц сегодня звучал чуть громче шелеста трав и еще больше убаюкивал. Дель повела плечами, еще теснее прижалась к боку Деда и ответила, сама удивившись, как насмешливо и самонадеянно это прозвучало:       — Я знаю.       Птицеликий тихо засмеялся.