Требуется Хранитель

Реборн глубоко вдохнул сырой воздух и раскрыл зонт, морщась от излишней влажности. Он был готов к этому, в конце концов, не первый раз в Японии, но надеялся, что застанет хотя бы просто пасмурный день, а не ливень, свято игнорируя прогноз погоды, пролистывая на смартфоне до местных новостей, из которых было полное ничего. Намимори — тихий город, из масштабного за последний месяц — разбитая витрина в каком-то магазинчике на окраине, до которой ещё не успели дотянуться руки местного авторитета ГДК, да сбитая кошка. Реборн хмыкнул, это было даже как-то странно, отсутствие шумихи и хаоса больших городов, больше похожих на пыльные муравейники. Токио, например, подходил под это описание, и там, сказать по чести, Реборн чувствовал себя, словно рыба в воде. Шум, голоса, постоянное мельтешение. Не то чтобы сейчас он покидал зону комфорта, но да, зудело под поясницей от непривычных тишины и покоя. Было в этом что-то наигранное, что-то странное, будто всего лишь прикрытие для какого-то шумного дела. Реборн развернулся, сверяясь в уме с составленным по карте маршрутом. У него было предостаточно времени, чтобы опустить спешку и в кои-то веки насладиться прогулкой. Намимори напоминал ему могильник, сырой и запустелый. В последний раз он чувствовал это на похоронах Федерико, да и то был там лишь проездом, на пять минут — показаться на глаза Ноно, выказать соболезнования и свалить, пока не припахали к чему-нибудь. На последних годах старик начал сдавать прочные доселе позиции маразму и возрастным болячкам, тем паче — после трагической кончины последнего сына (официального, по крайней мере). Про ублюдков старались молчать до поры до времени, а Занзас всегда был под большим жирным знаком вопроса. И в итоге Реборн попал под горячую руку при всём своём желании быть подальше как от Вонголы, так и от Италии в целом, но последнее от вездесущего Скорпиона совершенно не спасало, стоило это, наконец-то, признать. Не то чтобы Реборн так уж старался убегать… Он ещё раз вздохнул, разглядывая таблички у калиток, попутно заглядывая за заборы — домик к домику теснились по чистенькой улочке, аккуратные дорожки и деревца, прилизанные газоны и просто невообразимое количество скучного однообразия. Реборн хмыкнул, но продолжил разглядывать фамилии на табличках, хотя адрес был у него в записной книжке в нагрудном внутреннем кармане пиджака. Тамагаши, Ванаде, Сейко, Ирие, Кутараги — таблички были сплошь одинаковые, позолоченные и прикреплённые исключительно правильно, с особой педантичностью — миллиметр к миллиметру. И Реборн боролся с детским желанием отодрать хоть одну и прибить обратно криво, настолько сильно в нём росло недовольство этим однообразием, но приходилось мириться — здесь ему предстоит провести самые бесполезные три года своей жизни (плюсом шла ещё пара лет уже за пределами Японии при будущем Наследнике, но сути дела не меняла). Это ещё если всё выгорит. Саботаж бы, но за это его погладят только против шерсти, если вообще шкуру не сдерут. Попытался бы кто, содрать с него шкуру, таких смельчаков по пальцам одной руки можно сосчитать на весь мир. Проблема в том, что они всё же найдутся, а как почуют его кровь — раздерут на куски. Но речь была о новоиспечённом Наследничке с большой буквы в старческих мечтах Ноно и вдохновлённых речах Емитсу. Какая блажь в голову Советнику ударила и почему он возомнил себя потерянной кровью Примо Вонголы, ещё надо было постараться узнать (так как мало кто догадывался — в не самом приятном смысле — прослеживать линии наследничков и бастардов своей семьи за десять поколений в лета). Всем было известно, что когда с тогда ещё не Вторым договориться полюбовно не вышло, Примо сделал ручкой и героически перебрался через полмира в страну узкоглазых, из которых, поговаривали, и сам был родом. Соратники Риккардо надеялись, что Примо так и помер бездетным, наедине со своими идеалами. Но как там на самом деле вышло, знать никто не знает. Так что, если бы и был кто-то с кровью Джотто, то только японские незнамыши, в глаза не видевшие своего благого «папку», от которого их матерям перепало счастья. Реборн в историки и пропагандисты чужого величия не нанимался, он просто покивал в нужных местах с умным лицом и, буквально выдрав папку из рук развесёлого Емитсу, заливающегося соловьём о своей отцовской гордости, поспешил отчалить. Лар насмешливо глядела ему вслед и разве что платочком не махала на прощание, а Колонелло смиренно стоял у стеночки, поглядывая то на Лар, то на свою винтовку, разрываясь между всем, к чему у него лежали руки и обе головы, прости господи. Провожали Реборна половиной особняка (вторая или была в разъездах, или не могла оторваться от дел, или же просто не сочла нужным явиться под светлы очи начальства и одарить своим присутствием укатывающего за границы Европы Аркобалено (при них оставалось ещё двое, спасибо)). Реборн не сильно печалился, даже документами и прочим непотребством озаботился лишь при регистрации на авиарейс, сделав пару нужных звонков. Он с опаской поглядывал в толпу поверх смартфона, но восторженного личика Скорпиона, к своему удовольствию, не заметил. Тем лучше, поездка обещала быть не такой выматывающей. При приземлении его ждал неприятный сюрприз: ливень и штормовое предупреждение на ближайшие сутки, а потом штиль и благодать на целую неделю. Реборн взбодрился, глядя на перебегающих улицу школьников. Четверо мальчишек без зонтов, прикрываясь портфелями и натягивая воротники курток и школьных пиджаков на головы, скакали поперёк улицы, разбегались по своим дворам, ещё двое продолжали бежать, пока не пронеслись мимо него. Реборн поймал взгляд одного — тот как-то странно (не испугом и не с узнаванием, но с долей опаски) заглянул ему в глаза и тут же отвёл взгляд, перепрыгивая особо глубокую лужу. Реборн остановился, глядя мальчишкам вслед. Он задумчиво пожевал губами и, вздохнув, достал из кармана записную книжку. Раскрыл на середине, пролистал назад, зажимая плечом ножку зонта, и пробежался глазами по строкам. Повертев головой, он понял, что прошёл даже дальше нужного, впрочем, прогулка помогла усмирить раздражение собственным положением. Отдавать старые долги было костью в горле, но в своё время безызвестный и безымянный мальчик Реборн знатно наследил, чтобы хотя бы есть можно было без оглядки. Теперь он ел и оглядывался вдвое усерднее, потому как репутация репутацией, а за дурную славу ему приходилось платить втридорога. «Ничего не приходит просто так, — говаривала маменька, убитая пропойством и нищетой, — и уходит, как ведается, также». Мудрые слова глупой женщины Реборну в душу запали, даже если мудрость эту он освоил только после того, как начал дёргаться, а долговая петля на шее затягивалась потуже. Даниэла, будь неладна эта сука, привязала его намертво, и теперь хочешь, не хочешь, а приходилось послушно вилять хвостиком перед её сыном и его соглядатаями. И их никчёмными детишками, куда деваться. Одна радость — всё это временно, а после можно было забыть о Вонголе, как о страшном сне. Потому как — цинично думал Реборн — со смертью Девятого, все дела и долги перейдут в руки мальчишки Десятого, воспитанного его рукой, а тот с ним рассчитается, и Реборн, наконец, сможет сделать ручкой и последовать примеру незабвенного Джотто Примо: свалить подальше и навсегда. Хоть в чёртову Японию, будь она неладна.