Требуется Хранитель

— Подождите меня на кухне, — напряжённо сказал Шинджи, отрезая дверью любые возражения Гокудеры и любопытство Ямамото. Он пырнул репетитора взглядом и привалился к двери спиной. Даже нахохлился, как злой кот, только не шипел. — Не лезь к Тсуне. Мы же договаривались. Не шипел — порывался куснуть. Реборн просто… вздохнул. Это даже не он начал, а сам Тсуна-кун. Ребяческое «это начал не я!» осталось при себе, разумеется. Реборн устало поглядел на встрёпанного Шинджи и неопределённо пожал плечами, не имея настроения вставать в позу и показывать «дьявольски прекрасного Себастьяна», что бы это ни значило. Он чувствовал себя слишком вымотанным, чтобы даже спорить. — Уговора не было, бака-Шинджи. Это урок номер семь — люди редко делают то, о чём говорят. — Урок номер три, — возразил Шинджи, — честь на одном уровне с жизнью. Не держишь слово — тебе конец. Реборн отмахнулся. — Условности. Шинджи беспомощно всплеснул руками. — Я не понимаю! — крикнул он, будто этим мог всё исправить. Едва ли. Сделав своего репетитора глухим, Шинджи закончит своё обучение гораздо раньше срока. Реборн не оценил и смерил его раздражённым взглядом, но всё же разорился на кратенькую лекцию. — Иногда, — Реборн посмотрел на коридор второго этажа, думая о Тсунаёши и его странностях, — правила не имеют никакого значения — есть только ты и твои инстинкты. И если твой внутренний голос говорит поджать хвост и бежать, ты должен поджать хвост и бежать. Вопреки здравой логике и холодному расчёту. — Это трусость! — жарко возразил Шинджи. Реборн завёл глаза на его горячность. Упёртый малый, ничего не скажешь. Колотить и вколачивать ум и разум в эту дурную голову. Справедли-ивость, мать его. Гумани-изм. Какие ещё словечки современники Шинджи придумают, чтобы потирать чистые лапки и посылать вместо себя всякую шваль, оправдывая целью средства? Одному Дьяволу ведомо, а может, и ему нет. — Это целесообразность. А благородство с целесообразностью не дружит, ясно? Честь в почёте разве что у давно почивших праотцов и редкостных везунчиков, как Каваллоне, например. Скорбные умом, но добряки редкостные, если не считать папаню твоего давешнего знакомого Дино. А вот у Пороховой Бомбы — тоже к примеру — папаша скудоумием не страдает и любовницу свою, несмотря на обещания, гладенько убрал, чтобы красивые глазки кому другому не достались. Вместе с внутренними секретами Фамилии. И гадай теперь, от кого Бомба ухватил свои красивые глазки, от деда или какого другого дальнего родственника, потому как от папани и де-юре мамаши там только норов. Так-то, Насл-ледничек. Шинджи от злости захлопнул рот. Сил опять махать руками в возмущении не осталось вовсе. Реборн рассказывал ему жуткие вещи, ужасающие вещи, сама мысль о которых вызывала дрожь. — Ты сам говорил, — мрачно зачастил Шинджи, сжимая и разжимая кулаки, — что клятвопреступникам прямая дорога в как там её? В Виникару. — Виндикаре, — поморщившись, исправил его Реборн и вздохнул. — Клятвы даются и нарушаются каждый день. И тоже бывают разные. Языком чесать каждый горазд, а уследить за всем, что болтают, попросту невозможно — Виндиче на всех не напасёшься. Их глава помощников не на грядках выращивает. Так что поклясться и я могу. Мол, вот он я, — репетитор раскинул руки повелительным образом, — второе пришествие, подавайте воду, клянусь, она станет вином! Но, — тут же исправился он, чинно укладывая локти на колени и весь устало сгорбился, — грош цена этим клятвам. И Виндиче за мной не придут, пока не поляжет хотя бы пара человек. — И почему же? Пообещал — делай. Реборн смерил его оценивающим взглядом и невесело ухмыльнулся. — Потому что по воде вилами писаны они, клятвы эти. Да даже задрипаная бумажка и то надёжней. Как-никак, официальная. И ты должен привыкнуть к тому, что вокруг тебя есть и будут люди, которым выгодно навесить тебе лапшу на уши, бака-Ши-кун. Есть клятвы, которым ты можешь верить только тогда, когда можешь верить человеку, который их даёт. А порой, — с горечью добавляет Реборн, — и им нет. Это придёт, — заверил он отрывисто. — С опытом.

***

— Доволен? — прорычал Хаято, скалясь в сторону бейсбольного придурка. Тот пожал плечами, не зная, как обличить свою идиотскую мешанину мыслей в слова. Наверняка, выдал бы что-то вроде «мы друзья и должны держаться за руки», так что лучше пусть молчит. — Не то чтобы. А у меня есть повод? Нет, он издевается. Хаято снова зарычал и просто спустился на первый этаж, где их уже дожидался Сава-а… Тсунаёши. Сан. Тсунаёши-сан. Гнев утих и превратился в отвратительное тревожное ожидание. Неприятностей, вероятно. — Как прошёл день? — с отстранённым любопытством спросил Тсунаёши-сан, орудуя горячим рисом и начинками. — Онигири? — предложил он. Ямамото, простодушный дурак, послушно сел за стол и принял рисовый комок с чем-то внутри. — Спасибо, Тсунаёши-сан, — пролепетал он, кося глазом в сторону лестницы. Хо? Хаято сел напротив бейсбольной башки, аккуратно набивающей рот онигири. Неосознанно он притёрся боком с Тсунаёши-сану и сдержал румянец, но всё равно почувствовал, как горят уши. Хаято про себя выругался. То, что Тсунаёши-сан его утешил в туалете ещё ничего не значит! Это вполне мог бы- мог бы- Тсунаёши-сан уже был близок с Шинджи, ему незачем было ублажать эго Хаято. Он сконфуженно заткнулся и украдкой наблюдал за тем, как Тсунаёши-сан лепит рисовые шарики. Хаято глядел на бинты, пропитанные кровью, на рис, исходящий паром, на собственные обветренные ладони. Они казались ему почти огромными по сравнению с этими аккуратными ручками в бинтах. Хаято был не намного старше братьев Савада, но казалось, у них был разрыв года в три, минимум. — Что предпочитаешь? Хаято поглядел на Тсунаёши-сана из-под чёлки, стараясь игнорировать тихого и смирного Ямамото, влезшего со своим «у меня авокадо». Тсунаёши-сан указал на миски с начинками. — Есть анко, тунец, авокадо, умебоши и креветки. Варёные, — зачем-то уточнил он. Хаято пожал плечом, чувствуя себя не в своей тарелке. Он старался сосредоточиться на борьбе с румянцем. — Никогда не пробовал, — признался он. Тсунаёши-сан издал задумчивый мурлыкающий звук. — Как насчёт тунца? — помедлив, спросил он. — Слабосолёный, не сашими. Хаято снова пожал плечами. Он как-то не задумывался о том, чем набивать желудок. — У тебя есть аллергии? Кроме той, — без насмешки продолжил Тсунаёши-сан, уже закручивая шарик с тунцом, — на розовый цвет? Хаято фыркнул и замер, не ожидая, что этот насмешливый звук вырвется из него. Он бросил взгляд в сторону Тсунаёши-сана. Тсунаёши-сан улыбался. И он разительно отличался от того парня, который угрожал ему за спортивной площадкой. Настолько, что Хаято готов был поверить, что у них с Шинджи был ещё один брат. — Держи. Хаято пропустил выпад в сторону своей слабости и осторожно принял онигири с чрезмерным почтением к рису, рыбе и водорослям, но Тсунаёши-сан, казалось, не возражал. — Спасибо, — тихо, очень тихо произнёс Хаято, глядя только на шарик тёплого риса. Тёплая рука Тсунаёши-сан погладила его по плечу, и Хаято позволил себе насладиться этим моментом, беззаботным прикосновением другого человека. — Не за что. Ямамото ухмылялся ему через стол и абсолютно заслужил пинок под столом. Абсолютно. Хаято ухмыльнулся ему в ответ.