Шрам на душе

4

      Тот момент послужил началом определённого периода моей жизни, словно разделяя её на бессмысленное до и яркое после. Одни только слова Осви заставили поверить, что я не такой плохой, каким меня считают. Она воспринимала меня как нормального человека, не зажимаясь при общении.       Я ценил это.       Когда мы вместе уснули на её кровати, проснувшись утром, я обнаружил, что Осви спала, прижавшись ко мне, а я обнимал её и, поняв за что именно, поспешно убрал руку от её груди. Другая моя рука лежала у неё под головой и успела затечь.       Странно, но у меня не возникло желания отстраняться. Наоборот, хотелось прижаться ближе, потому что Осви была тёплой и мягкой. А ещё от неё приятно пахло. Свежестью и мятой.       Тело отреагировало соответствующим образом, ведь я был подростком, и я постарался отодвинуться, пока Осви не заметила. Вдруг бы неправильно это восприняла и решила разорвать нашу дружбу. Когда она проснулась, я уже не обнимал её, пытаясь справиться с теми мыслями, что невольно возникли в голове.       После того утра мы стали видеться в школе ещё чаще. Для меня стало нормальным обнять её, даже если вокруг толпились школьники. Это смущало её, и каждый раз Осви просила этого не делать. Но мне тяжело было сопротивляться, поэтому я продолжал её обнимать, а она продолжала краснеть.       Однажды, в очередной пасмурный и серый день мы проводили время на школьном дворе после тяжёлых уроков, недалеко от футбольного поля. Я сидел на земле, облокотившись спиной о дерево, и мне было плевать, что трава испачкает светлые джинсы, а кора белую рубашку. Тяжело было оторваться от размышлений Алекса о старом добром ультранасилии, потому что подобного я ещё не читал. Осви убедила меня, что я обязательно должен прочесть книгу, потому что она намного лучше, чем фильм. Я иногда бросал взгляд на Осви, которая лежала на траве, положив голову мне на колени. Она задремала, слушая музыку, и я старался не шевелиться, чтобы не разбудить.       Однажды я заметил, что она часто надевает поверх рубашки любимый фиолетовый свитер, который давно выцвел и затёрся, а на него ещё и школьный пиджак с ужасной нашитой эмблемой школы. У меня такой тоже был, но я перестал его носить, потому что мне он не нравился. На мой вопрос она сказала лишь, что ей частенько бывает холодно, потому что у неё такие же проблемы с сердцем, как у матери.       Я не удержался и провёл рукой по её волосам. Они были жёсткими от лака и чуть ли не хрустели под пальцами. Я бы сказал ей, что её попытки сделать причёску не всегда заканчиваются успехом, но не хотел обидеть. Наверное, если она будет делать это на протяжении ещё нескольких лет, научится, и будет красиво. То же самое я мог сказать и про её макияж. Карандаш часто расползался, и у Осви под глазами появлялись тёмные круги. Но выглядело безумно мило.       Осви была похожа на маленького птенца, который выпал из гнезда и не понимает, где находится. Такая же растрёпанная и растерянная, напуганная, но при этом очень красивая.       Я только недавно это понял. Что она не такая обычная и похожая на других. Осви вдруг открылась для меня с иной стороны. Я перестал слушать, о чём она говорит, и стал чаще засматриваться, как она сопровождает слова дёргаными жестами, частым морганием и иногда — совсем редко — лёгким заиканием.       Для меня это было странным, потому что обычно я не засматривался на девочек чуть больше, чем следовало.       С Осви всё становилось иначе. Она была не такой, как все. Я не мог точно сказать, почему, но чувствовал это на подсознательном уровне. Некую близость, будто из всех окружающих только она могла понять меня.       Читая о том, как Алекс неожиданно предался «мыслям о бэйбике», я невольно скользнул по её плечу и взял Осви за руку. Её пальцы едва сжались на моих. Какая же она холодная. Мне хотелось её согреть.       Какие птицы бывают холодными?..       Осви проснулась, когда я уже дочитал и сидел, глядя на неё и чувствуя, что моё тепло согревает её. Она сонно проморгалась и стянула наушники, ломая причёску ещё больше.       — Тебе правда не жарко? — спросил я, глядя, как она морщится, стаскивая с себя пиджак.       — В Ортеме солнца не бывает, — ответила она. Пиджак смялся, и Осви огорчённо вздохнула, пытаясь расправить складки. — Ни солнца, ни счастья, ни надежд.       — Об этом ты думала, когда придумала ту мелодию?       Она до сих пор не могла выйти у меня из головы. Словно жизнерадостная и милая Осви хранила в душе что-то настолько же тёмное, больное и отчаянное, что я услышал в её музыке. И это невозможно объяснить и передать словами.       Осви нежно покраснела, и я улыбнулся.       — Я написала её к экзамену в музыкальной школе, — ответила она. — Он будет через две недели. Хочешь прийти и послушать?       — Хочу, — моментально согласился я. Всё это время меня распирало от желания вновь услышать это чудо.       В небе громыхнуло, и Осви с сожалением подняла взгляд и вновь накинула на себя пиджак.       — Собирается дождь. Жаль, мой зонтик сломался.       — Как? Я думал, у этих атрибутов не предусмотрены поломки.       Осви неопределённо пожала плечами.       — Я живу в Саутсайде, как ты думаешь?       Я предположил, но не стал озвучивать теорию вслух. Возможно, это то, о чём Осви не хотела говорить, а я не хотел об этом знать.       Эти мысли навели меня на воспоминания о том, как неделю назад я сидел на этом же самом месте и читал, когда ко мне подошла та девчонка, которая в один прекрасный день скинула в бассейн вещи Бэрдипот.       — Осви? — окликнул я, и она обернулась. Вдруг я понял, что она до сих пор не выпустила своей руки из моей. — Ты лечилась в Ленстене?       Стоило мне задать этот вопрос, как на лице Осви отразилась искренняя боль. Она, в отличие от меня, отличалась яркой эмоциональностью, живя одними лишь чувствами. Это ощущалось даже в её музыке.       Возможно, поэтому я и мог понимать её.       — Лечилась.       — Наверное, это было неприятно, — сказал я и потянул её на себя. Осви упала в мои объятия, и я прижал её к своей груди. Я понимал, каково это, потому что сам каждую неделю подвергался этому ужасу с доктором Стейджесом. — Ленстен — гадкое место. Надеюсь, ты больше никогда туда не попадёшь.       — Я тоже… — прошептала Осви и прижалась ко мне сильнее, пряча лицо у меня на груди.       Она была очень холодной, и я надеялся, что, хотя бы согрею, раз не могу забрать её боль.

5

      Я очень хотел попасть к ней на экзамен. Постоял бы за дверью, пока Осви играет, чтобы вновь услышать её мелодию. И я был убеждён, что она обидится, когда узнает, что я не смог прийти. Ей хотелось моей поддержки, хоть и на расстоянии.       Но так получилось, что я на него не попал.       За день до её выступления я довёл Осви до дома после того, как кто-то из одноклассников — она оказалась моей ровесницей и училась в параллельном классе — столкнул на неё банку с краской. Все её волосы покрылись розовой дрянью и слиплись, а одежда покрылась пятнами.       Осви отказалась от любой помощи с моей стороны, сказав, что знает, как отстирать краску, но вздохнула, говоря, что будет обидно, если она не сможет надеть пиджак на концерт. А ещё розовые пятна остались у неё на щеках, и это тоже не добавляло перспектив выступить с достоинством.       Я видел, как она едва сдерживается, чтобы не заплакать передо мной.       — Это всё Бэн, — пожаловалась она, вытирая краску с носа и смотрясь в зеркало, когда мы остановились недалеко от её дома. Она не хотела показываться в таком виде маме. — Сперва он зажимал меня в спортивной раздевалке, а теперь решил вылить на меня ведро с краской. Переломать бы ему что-нибудь.       Она злилась и быстро бормотала, выжимая краску с волос и пачкая ею ладони, пока я держал её рюкзак.       — Может, ты ему нравишься? — предположил я. Читал в одной книге, что многие подростки пытаются привлечь внимание подобным образом.       В ответ Осви прошипела что-то непонятное и злое, и я решил не уточнять. Я ещё долго думал в тот вечер над её словами, пока шёл домой медленным шагом, чтобы прошло как можно больше времени.       В день её экзамена я собирался уходить из школы после занятий. Последним уроком была физкультура, и я успел переодеться в раздевалке, как вдруг заметил, что напротив меня стоит Бэн и не спеша застёгивает рубашку.       Он учился вместе со мной, был первоклассным футболистом, отличником со сверкающей улыбкой и цепким взглядом. Супергерой. Я замечал, какие томные взгляды кидают на него наши девушки. Кто бы мог подумать, что этот приличный парень, мечта моих одноклассниц, способен прижать девушку к шкафчику, зажать ей рот и залезть под юбку. После этого, как я выяснил, Осви носила только штаны.       Глядя на него, я вспомнил слова Осви и посмотрел по сторонам. По иронии судьбы в раздевалке остались лишь мы вдвоём.       Я подошёл к нему, и Бэн обернулся на звук моих шагов. Цепь на штанах звенела, но я и не собирался подкрадываться к нему.       — Чего хочешь, Виктор? — спросил Бэн, улыбнувшись и закрыв шкафчик.       Я не ответил. Просто схватил за волосы и приложил о железную дверь его же собственного шкафчика.       Почему именно так? Потому что Осви в прошлый раз это понравилось.       — Ты чего?! — воскликнул Бэн, потирая лоб. Он оказался сильнее, чем я думал, даже на ногах устоял, будто я вовсе не бил его.       Поэтому я схватил его, развернул к себе спиной и вновь долбанул о шкафчик уже лицом, видя, как на дверце остаётся кровавое пятно от разбитого носа.       — Перестань цепляться к Бэрдипот.       — Значит, ты всё-таки трахаешь её? — спросил он, вырвавшись, и отпихнул меня, повалив на пол. — Слухи не врут?       Какое грубое, омерзительное выражение. Осви — нежная девушка, нельзя думать о ней в столь грязном аспекте.       Я подумал о том, что сейчас она сидит за пианино, в пиджаке, на котором остались пятна краски. Играет собственную композицию, через которую пытается освободиться от той боли, что причинила ей жизнь.       А кто-то смеет оскорблять её. Предполагать, что кто-то трахает её, словно она шлюха.       Я поднялся с пола, пытаясь вспомнить хотя бы отдалённо, как звучала её композиция, подошёл к Бену и ударил его коленом в пах, а когда он согнулся от боли, вновь дал уже в лицо. Забыв о том, что должен быть предел, я бил его, пока не понял, что Бэн начал терять сознание. Его лицо и рубашка, даже пол под ним были залиты кровью, пока он хрипел и пытался остановить меня.       Встав, я вдруг осознал, что чуть не убил его, и поспешил покинуть раздевалку, бросив напоследок предупреждение не соваться больше к Осви.       Пока бежал в сторону театра, где она сегодня играла, я думал о том, что произошло. Я не в первый раз кого-то избивал, и не в первый раз целенаправленно. И даже не впервые ощущал от этого удовольствие. Но я в первый раз делал это не для себя. Осви не просила об этом, но я точно помню, как она была раздражена, как сказала, что стоило бы проучить недоумка. Уверен, она переживала из-за того, что он приставал к ней. Любой бы девушке на её месте это не понравилось.       Хотелось защитить маленькую пташку, сделать для неё что-то приятное. Применить единственное своё умение для её пользы.       Это звучало неправильно. Но мне впервые захотелось сделать что-то для кого-то, а не для себя.       Получить чужое внимание и одобрение.       Я застал Осви на улице у самого входа. Видимо, она успела закончить. На ней был тот же пиджак, на котором, к удивлению, не осталось ни следа краски, а под ним белая рубашка с повязанным под воротником чёрным бантом. В руках она сжимала всю ту же нотную тетрадь и наушники.       — Скажи, что сдала экзамен? — крикнул я, не успев подойти.       Осви посмотрела в мою сторону, и я увидел ожидаемую обиду, но тем не менее она улыбнулась в ответ.       — Сдала, — ответила она и отвернулась, чтобы пойти в противоположную сторону, но я уже успел догнать её и поймать. — Боже, это что, кровь?!       Осви глянула на мои руки. На них осталась кровь Бена. Хотя я думал, что успел смыть её всю. Вот, значит, почему, когда я полчаса назад зашёл в магазин, продавец так странно на меня смотрел.       — Эм, да, — признался я и убрал руки за спину. — Подрался кое с кем, вот и не успел на твой концерт.       — Ничего страшного, — ответила Осви, после того как посмотрела на меня долгим взглядом. — Им всё равно не понравилось.       — Не может быть! Твоя мелодия — произведение искусства. Не слушай идиотов, слушай лучше меня. А они не понимают ничего в музыке.       — Преподаватели со стажем? — Осви улыбнулась. — Спасибо.       Я замешкался, потому что никогда не делал ничего подобного.       — И за то, что опоздал и не попал, прими мои извинения.       С этими словами я протянул ей подарок, который купил от всего сердца. Осви с широкими от удивления глазами взяла у меня из рук длинный чёрный зонтик. Для неё я не пожалел ничего и взял самый дорогой. С металлическим наконечником и очень крепкой ручкой.       Её глаза сияли от восторга и увлажнились от выступивших слёз. А в следующий миг она обняла меня, сжимая зонтик в руках, а я попытался обхватить её так, чтобы случайно не испачкать чужой кровью.       Тёплое дыхание Осви на моей шее, её холодное, крепко прижимающееся ко мне тело и сладкий мятный запах, окутавший меня с головы до ног.       Этот момент я до сих пор помню ясно, до мельчайших деталей, словно он случился вчера. Потому что это был самый лучший момент в моей жизни. Последний счастливый в ней миг, прежде чем всё пошло под откос…

6

      Если меня спросят о лучшем дне моей жизни, я без сомнения назову тот, когда встретил Осви после её экзамена. Не день, когда я в кровь избил ради неё Бэна и понял, что мне это по нраву, а именно день, когда маленькая пташка обняла меня в ответ на мой скромный подарок.       Прошло десять лет, а со мной до сих пор не произошло ничего более значимого. Вопрос в том: это моя жизнь была настолько пустой или же тот момент настолько ярким?       Я был подростком, гормоны бушевали, девушка обнимала меня впервые в жизни. И не просто какая-то одноклассница, а Осви — маленькая нежная пташка, к которой я в тот момент начал чувствовать нечто большее, чем просто дружбу.       Безусловно, главное, что я чувствовал тогда — непомерное и не совсем правильное желание её защитить. Она казалась мне слишком маленькой на фоне других людей, очень бедной и потрёпанной жизнью. В её глазах проглядывали печаль и одиночество. И это нежное беззащитное создание каждый в школе норовил обидеть. Бэрдипот по неизвестной причине не нравилась людям. Может, в этом была виновата бедность, потому что таких деток травят в школе в первую очередь. А может, всему виной тот сарказм, который она часто не могла сдержать, выходя на элегантные оскорбления.       Меня не волновала причина, по которой её ненавидели. Я относился к Осви со всей нежностью, а потому готов был сделать для неё что угодно. Исполнить любой каприз.       Десять лет прошло, а я до сих пор вспоминаю Осви Бэрдипот, когда выхожу на дело и беру в руки оружие. Её образ с невинной улыбкой, слова, сказанные в искреннем гневе «переломать бы ему что-нибудь». Я слышу их, когда мне нужно кого-то убить.       Потребность доказать, что я чего-то стою — моё единственное умение. И нечто большее, что скрывается за всем этим…       Сейчас я сижу в отделе для допроса полицейского участка Ортэма. В последние несколько месяцев полиция стала невыносимой. Мои руки затекли из-за наручников, но я не обращаю на это должного внимания, это всего лишь мелочь.       Интересно, что со мной теперь будет? Это вышло совершенно случайно. Как правило, дон Сиано всегда предельно осторожен, посылая меня на задания.       А теперь вот… полиция нас обошла. Дурно. Плохо. Несправедливо.       В тюрьме я уже был. Посидел немного после убийства одного мудака, но босс вытащил меня ещё до того, как я успел свихнуться.       До меня доходили слухи, что в полиции завёлся новенький, который решил, что стоит навести порядок, и теперь пытается выстроить систему такой, какой она должна быть.       Отдаю ему дань уважения. Хоть я с другой стороны баррикады, но есть смысл ценить человека за преданность собственным принципам. Копы по сути своей продажные шлюхи, иначе почему босс так легко управляет частью этого дрянного уровня Вавилона?       Томпсон облокачивается о дверной проём и сурово на меня смотрит. Устало. Конечно, он вымотался после такого длительного и тяжёлого допроса. Я даже чувствую, как после него кровь всё ещё стекает из носа. Детектив не хило приложил меня об стол.       — Ну что, детектив? На сколько собираетесь меня закрыть?       — У тебя будет адвокат. — Томпсон морщится, словно съел лимон, когда произносит это слово.       Ещё одна категория продажных шлюх. Хищные птицы, летающие над падалью в лице готовых на всё осуждённых. Выбивают из них столько всего, наживаясь, что те потом жалеют, что не отправились за решётку.       — Он мне не нужен. — Облокачиваюсь на стул, недовольно глядя на детектива, который отвечает не менее презрительным взглядом.       — Я бы тебе его и не дал, но так положено. По закону.       Последнее Томпсон в ярости процеживает, и я усмехаюсь, как он бесится с того, что сам вынужден ему подчиняться.       Детектив уходит, оставляя меня одного, а я в очередной раз задумываюсь, когда всё это началось. Когда разум подтолкнул меня на преступный путь. Я шагнул на него не столько потому, что сильно захотел, а скорее потому… что больше ничего не умел. Почему я не свернул с него уже давно?       Я знал ответ. Знал с детства, с того дня, когда читал в школе «Над пропастью во ржи», а потом смотрел на кровь, стекающую с моих кулаков несколько месяцев спустя.       С неприятным скрипом раскрывается дверь, и я удивлённо раскрываю рот, глядя на Бэрдипот, проходящую в мою сторону. Конечно, это она, я узнаю её из тысячи, даже если в последний раз видел десять лет назад.       Осви изменилась почти до неузнаваемости.       Уже не та вечно краснеющая школьница в потрёпанном годами свитере, с перевязанными цветной изолентой наушниками, которая когда-то шлёпнулась в бассейн и не умела плавать. Она стала изящной, обтянула себя невероятно дорогим костюмом, на который, не упадёт не то, что краска, на такой и кровью стыдно капнуть. И я жадно и медленно провожу взглядом по изгибам её фигуры, желая запечатлеть в памяти каждую линию.       Как я и думал, годы — практика, и теперь весь её вид идеален до безобразия. Аккуратно залаченная причёска, отточенный макияж. Хочется провести ладонью, чтобы разрушить это и превратить Осви в ту девочку, которую я когда-то знал.       Осви проходит к столу. Изменилась даже походка: от зажатой и неуклюжей до виляющей и необычной. Садится на стул и опирается руками о зонтик, ставя его перед собой.       У меня замирает сердце.       Узнаю его. Это мой подарок. Тот, который я подарил ей десять лет назад. Вижу на ручке гравировку в виде первой буквы своего имени, которую по-быстрому нацарапал, пока бежал к ней. И пусть прошло много времени, он выглядит так, будто совсем новый.       Передо мной мгновенно мелькают воспоминания. Как я вытащил её из воды, как набросил на плечи пиджак. Как мы смотрели ужастики у неё дома в полной темноте, и она прижимала лицо к моему плечу, когда ей было страшно, а я в эти моменты громко смеялся. Как стоял за стеной, единственный раз слыша, как она играет, насколько тосклива мелодия, которую Осви создала из нот собственной души.       Осви обещала, что сыграет для меня лично, как только будет возможность, но ей так и не удалось выполнить обещание. Когда мой отец узнал, что по вечерам мать трахается с каким-то ублюдком, решил переехать вместе со мной и сестрой. Сбыться его планам было не суждено — любовник матери оказался из южной Ортэмской мафиозной семьи. В последний раз я испытал к родителям жалость… Но сестру мне было жаль куда больше. Трагедия, что случилась с ней, оказалась куда страшнее. А после нас обоих распределили в приют другого уровня — Ки́триха.       Я помнил, как плакала Осви, когда я сообщил, что вынужден уехать. Причин я ей не назвал. Не захотел. Уверен, позже она и сама об этом узнала. Единственное, что мог тогда — обнять её, чтобы успокоить.       Девушка, которая сидит передо мной сейчас, не похожа на ту, что будет плакать из-за того, что у неё опять сломались наушники, а денег на новые нет, поэтому она обернёт их изолентой.       Судя по блестящим глазам, она скорее пырнёт ножом, чтобы забрать чужое, но не проронит ни единой слезинки.       Я помнил, как уснул и проснулся вместе с ней, обнимая, и часто вспоминал то особенное чувство, всколыхнувшееся в груди тем утром.       Когда у меня не было никого, Осви стала единственной, кто принимал и не осуждал мои действия. Она пыталась помочь мне, как умела. Нашёптывала, что главное быть собой, не стыдиться, важно принять это и продолжить жить. Я верил. Каждому слову. Готов был растерзать любого, кто не понравится ей, на кого она укажет или того, кто посмеет сказать что-то плохое про неё. Бэн был первым, но далеко не последним, про кого Осви говорила «переломать бы ему что-нибудь», и я пытался переломать только для того, чтобы моя беспомощная пташка улыбнулась.       И к моей радости она улыбалась. Поощряя мою жестокость, единственный открывшийся во мне талант. Говоря, что это нормально, противореча абсолютно всем, кто окружал меня.       Жизнь изменилась, как только мы с сестрой оказались в приюте, но зависимость от чужого одобрения осталась. Осви исчезла из моей жизни, но её довольная и смущённая улыбка продолжала преследовать меня, когда я приставлял пистолет к очередной голове. Словно рубец на теле, который невозможно свести, она осталась шрамом — напоминанием о том, кто я есть на самом деле. Первым из многих, но самым важным.       Осви смотрит в сторону долгим взглядом, и я узнаю его. Именно так она смотрела каждый раз, прежде чем сказать то, что вывернет мою душу наизнанку. И продолжает, пока дверь за нами не закрывается, и мы не остаёмся одни. Наконец, Осви вскидывает на меня блестящий взгляд. Замечаю на её глазах тонкие линзы и вспоминаю, как она жаловалась, что у неё начало садиться зрение из-за чтения в темноте, так как у матери не хватало денег оплатить электричество. А ей так хотелось поступить в университет.       Её лицо искажает ухмылка. Такая, какой она не улыбалась никогда. Ни разу на всей моей памяти. Это не то смущение, которое я помнил, и даже не та дерзкая улыбка, что являлась мне, когда Осви выходила из себя.       Что случилось за десять лет, что ты стала такой? У меня, произошло столько всего, и вот перед тобой тот монстр, которого схватила полиция. Я всегда был таким, и ты видела это. Единственная, кто не осуждал. Но ты такой не была. Что превратило в монстра тебя, моя бедная пташка?..       — Виктор, — тянет она моё имя, и я неотрывно, почти жадно слежу за тем, как тонкие пальцы в кожаных перчатках крепко сжимают ручку зонта.       Десять лет. И он до сих пор как новый.       — Осви, — выдыхаю тихим голосом, и она вздрагивает, потому что я знаю — так её называл только я.       — Я вытащу тебя из этой затруднительной ситуации. — Осви улыбается той самой, забытой ещё десять лет назад улыбкой, приправленной незнакомым мне оттенком безумия. — Потому что теперь я твой адвокат.