Шрам на душе

2

             Идя по школьному коридору, я думал, сколько раз можно ударить человека, прежде чем он потеряет сознание. Этот вопрос возник не просто так. Мне только что пришлось хорошенько отделать одного парня, который решил, будто можно говорить другим людям, что у них нестандартная внешность.       Нельзя.       В процессе, пока я держал его лицо прижатым к зеркалу школьного туалета, я подумал, что, потеряй он сознание, я бы, наверное, попал.       Обычно я ограничиваюсь парой ударов. Как правило, с них всё доходит предельно ясно. Но этот парень оказался непонятливым, пришлось объяснять тщательней. В итоге я пришёл к выводу, что силу надо рассчитывать, и задался вопросом, а есть ли конкретный предел?       Мне не больно, когда меня бьют в ответ. Это случалось так часто, но я не супергерой, чтобы всегда побеждать. Бывает, прилетает и мне. И в такие моменты мне не больно. Это забавно, даже радует. И есть ли подобный предел у меня — очень сложный вопрос.       Возможно, был смысл сказать об этом психотерапевту, но он и так постоянно хмурился, когда я говорил, что думаю. В последнее время между нами закончилось взаимопонимание. Как будто не я закрывался от него, а он от меня.       Стоило, наверное, рассказать ему, что происходит дома и почему я часто ночую на улице. Но он не спрашивал: «как дела дома?». Он интересовался, как я себя чувствую, что думаю, как дела в школе.       Если бы он конкретизировал…       Я размышлял обо всей херне, которая не должна быть в голове семнадцатилетнего подростка, потому что по словам людей из телевизора, должен думать «о любви». Во время бессмысленных раздумий я услышал музыку из класса, рядом с которым проходил.       Музыка имела для меня особое значение. Она успокаивает. Порождает в голове эмоции, которые в обычных обстоятельствах я не испытываю. Благодаря соединению нот в одну мелодию я имею возможность хоть какого-то ментального взаимодействия с окружающим миром. И это не значит, что я готов, как помойка, слушать всё подряд. Я разборчив. Мне нравятся песни исключительно в определённых тональностях. Например, соль-минор. Она восхитительна. Я готов слушать любую композицию, сыгранную в этой тональности. Но, боже упаси, услышать ре-мажор! В груди ярость просыпается, стоит ей зазвучать. Я люблю классику, хотя не брезгую хеви-металлом, почему нет? Если музыка достойна, я буду её слушать.       Играло пианино. Едва услышав тихие ноты, я моментально скользнул к стене.       Невероятно. Обычно я строг в том, чтобы оценить композицию по достоинству. Одна неправильная нота, уход не туда, и я готов пристыдить её. Но то, что я услышал, оказалось божественным.       Я заметил, что дверь в класс приоткрыта, но не посмел тронуть её, боясь навязчивым звуком спугнуть красоту.       Фа-минор. Тёмный и пугающий, возбуждающий в сознании мрачную сказку. Этакая готика в музыкальной аранжировке. От этих нот у меня в предвкушении замерло сердце. Пока лишь единичные. Пара здесь и несколько там. Интрига, завязка, экспозиция. И, наконец, они перешли в аккорды.       Я даже рот раскрыл. Таких вариаций ещё не слышал. Один аккорд таил всю боль этого мира, отчаяние, которое не мог бы вместить в себя один человек. Невольно я приложил ладонь к груди, прикрыв глаза. Низкие ноты словно умоляли о чём-то. И вдруг к ним добавились тихие высокие звуки. Казалось, такой контраст должен разбавить непомерное отчаяние надеждой, но нет. Они лишь растянуто подпели аккордам, подтверждая, что выхода из мрака не предвидится.       Медленные растянутые умоляющие звуки сменились ритмичной мелодией, нарастающей и становящейся громче. Неуверенно, беспокойно. Тон, который задавала музыка, проникал в душу, заставляя сердце испытывать соответствующие эмоции.       Пришёл пик кульминации, и заиграли быстрые громкие аккорды. Мало того, что вся атмосфера мгновенно преобразилась, так ещё и поменялась тональность. Си-минор. Самая депрессивная и самая прекрасная.       Кому в голову придёт выйти в си-минор из фа-минора? Но это произошло, и я прикрыл глаза, слыша томительную мольбу о помощи, скрытую за отчаянными аккордами.       Ещё никогда я не слышал ничего более эстетичного, чем это изломанное воплощение боли. Что-то тоскливое и тёмное просыпалось в груди, появлялись странная потребность и желание. Ни одна композиция не делала меня более живым, включая во мне обычно мёртвые эмоции.       Аккорды сменились печальными переливами мелодий, и музыка начала стихать.       Как же я не хотел, чтобы она заканчивалась! Но в этом и заключалась вся прелесть. Волшебный и неповторимый миг. Вся его сладость в том, что его невозможно продлить или вернуть.       Мелодия стихла, а затем хлопнула крышка пианино. Раздались шорохи и шаги, и я понял, что музыкант собирается покинуть класс. Было бы невежливо показать, что я нагло подслушивал, но на то она и музыка, чтобы у неё имелись слушатели.       Я облокотился о стену, сложив руки на груди, когда из класса торопливо вышла моя новая знакомая. Она закрыла за собой дверь и дёрнулась, заметив меня.       — Привет, — протянул я, улыбаясь. Осви выглядела намного презентабельней, чем в нашу предыдущую встречу. Хотя бы потому что была сухой и умытой.       Она моргала серыми глазами, неуверенно глядела на меня и прижимала к груди нотную тетрадь так крепко, будто я собирался её отобрать.       Не говоря ни слова, она развернулась и направилась в противоположную сторону, отдаляясь от меня быстрым шагом.       Я всегда уважал чужое мнение и личное пространство и не навязывал свою компанию. И я бы не побежал за ней, если бы мне от неё кое-что не понадобилось.       — Я, очевидно, не достоин того, чтобы ты со мной говорила, да? — спросил я, догнав её и преградив дорогу.       Осви остановилась и настороженно посмотрела по сторонам.       — Я не хотела тебя обидеть, — ответила она очень вежливо и сделала шаг назад.       Человеческие эмоции — странная штука. С одной стороны это исключительно субъективная вещь, и каждый чувствует то, что чувствует, и другому трудно уловить чужое настроение. Но, с другой стороны, это как игра в шахматы. Исключительно логическая стратегия, где, предположив всё возможное, мы можем предугадать ход противника и сделать шаг, чтобы обойти его. Я не должен знать всё это, но прочёл тонны психологической чуши.       А всё потому, что доктор Стейджес считает, что у меня бедный эмоциональный спектр.       — Хорошо. Я в этой школе относительно новенький, но рискну предположить, что тебя тут не очень любят.       Осви закусила губу и отвела взгляд.       — Я тебе обещаю, что не буду сталкивать в бассейн, топить твои вещи и бить о шкафчик, как того парня. У меня к тебе всего один вопрос, и я уйду, если моё присутствие так сильно тебя смущает.       — Что за вопрос? — спросила Осви после длительного колебания.       — Что за музыка? — тут же спросил я. — Я её раньше не слышал.       Осви вскинула голову и побледнела. А затем покраснела. На неестественно бледном лице вспыхнул настолько нездоровый румянец, что стало жутко.       — Я не зна-аю… — Она заикнулась и сделала ещё один шаг назад.       — Да ладно тебе. — Я поморщился и сделал пару шагов к ней, сокращая расстояние между нами. В её глазах мелькнул мгновенный испуг. — Я же слышал, как ты её играла.       — М-может, это играла не я…       — Конечно, там в запертом классе остался ещё один пианист.       Осви отвернулась и отошла, вновь направившись в противоположную сторону. Я побежал за ней и схватил за локоть, разворачивая к себе.       — Отпусти меня! — прошипела она, и я удивлённо уставился на неё. Никакого смущения и испуга. Словно передо мной совершенно другой человек.       — Ладно. — Я разжал пальцы. — А это с тобой так от прикосновений, или ты просто настолько вживаешься в роль жертвы?       — Что?       — Ты десять минут смотрела на меня так, будто я готов убить тебя, и ровно через секунду уже я заволновался за свою жизнь.       Осви рассмеялась, а затем снова посмотрела по сторонам.       — Но ведь тебе понравилось, когда на тебя смотрят, словно на всемогущего.       — Так вот почему тебя столкнули в бассейн.       Она обиженно поджала губы и выпрямилась.       — Меня не сталкивали, я сама упала. А тебя никто не просил меня вытаскивать.       Я пожал плечами. И правда, никто не просил.       — Не оставлять же было тебя там. Я не настолько хладнокровный, чтобы спокойно читать, пока рядом кто-то тонет.       — Значит, в том, чтобы разбить лицо и утопить кого-то есть разница? — уточнила Осви. И её слова стали для меня полнейшей неожиданностью.       — Чего ты так прицепилась к этому парню? — спросил я, поглядев в сторону. Меня ещё не обвиняли в том, что я притесняю школьников, но её фраза навязала странное чувство вины. — Я его один раз ударил всего лишь.       — Да, это было здорово. — Осви неловко улыбнулась, будто ей стало стыдно за эту фразу.       — Чего? Издеваешься?       — Нет, — ответила она и вновь сделала неуверенный шаг назад. В ней проглядывалась очевидная нервозность. Сперва Осви явно пыталась скрыть это за деланным смущением, но, видимо, моё прикосновение сбило её с толку. Осви постоянно осматривалась, нервно прикусывала губы, теребила уголок тетрадки, превращаясь в настоящий типаж классического невротика.       — Значит, ты ведёшь себя так из-за того недоумка? — предположил я, подумав, что, вероятно, она боится меня, только не признаёт этого. — Я же сказал, что не собираюсь делать тебе больно.       — Как знать, — протянула Осви и покрутила пальцем в воздухе, рисуя невидимый знак. — Может, и я тебе скажу что-то, что сорвёт тебе башню.       Я задумался. Логично. Даже слишком. Я уже наслушался неловких высказываний от противоположного пола. Как правило, они были случайными и необдуманными, но обидно становилось всё равно.       — Подожди, — я задумался, и Осви заинтересованно на меня посмотрела. — Ты знаешь, что он мне сказал, да?       — Да. — Осви кивнула, и даже в этом движении проглядывала та тревога, которую она не могла скрыть, а, возможно, не пыталась. — Я стояла рядом. Не переживай, меня часто не замечают.       Я внимательно её осмотрел. Ничего особенного, чтобы взгляд невольно цеплялся. Самая обычная девчонка. Потрёпанная школьная форма, пиджак поверх фиолетового свитера. Хотя причёска необычная. Осви явно пыталась научиться укладывать волосы лаком, но получалось плохо, потому что пряди держались непрочно, и складывалось ощущение, что они грязные и слипшиеся. А на личико симпатичная, только с подводкой перебор.       Я мог предположить, что таким тщательным макияжем и причёской она пыталась компенсировать либо отсутствие дорогой одежды, либо собственные комплексы касаемо внешности. Мне это знакомо. Но справлялся я с этим по-другому.       — И что теперь? — спросил я. Осви, казалось, была чем-то очень довольна. — Ты строила из себя несчастную жертву, потому что я, по-твоему, неуравновешенный идиот, и пыталась не провоцировать меня?       — Такой вывод сам напрашивается, — вновь протянула Осви. Она говорила очень быстро, что добавляло нервозности даже в её речь. — Но нет. Мне не понравилось, как ты меня схватил.       — Оу, — только и смог ответить я. Осви сильно меня запутала, и я так и не понял, что она хотела всем этим сказать. — Ты странная.       — Ты в прошлый раз говорил. Отвечу то же самое — ну и что?       Просто странная, что я ещё скажу. И забавная.       — Так что это была за музыка? — напомнил я, глядя на нотную тетрадь в её руках.       — А я надеялась, ты успел об этом забыть, — разочарованно выдохнула Осви. — Мне не удалось тебя заболтать?       — Нет, — улыбнулся я. — Разве можно забыть о таком? Говори, а то отведу к бассейну.       — Серьёзно? Ты клялся не делать со мной ничего плохого.       — А ты шуток не понимаешь, да?       — Зачем тебе она?       — Запишу на кассету, буду слушать перед сном. Я люблю хорошую музыку, а она мне понравилась.       Осви вновь покраснела и посмотрела в сторону.       — Ты не сможешь, — произнесла она тихо. — Я сама её написала.       Я раскрыл рот, откровенно пялясь на неё во все глаза. Чего-чего? Она написала… этот шедевр… сама?       — Не может быть…       Она отняла от груди нотную тетрадь и помахала ею передо мной.       — Если ты разбираешься в этом.       Я разбирался, а потому выхватил у неё из рук тетрадь, пролистал так, что смял несколько листов, и, наконец, нашёл то, что искал. Наспех написанные чёрной гелевой ручкой узкие ноты являли собой то, что я слышал до этого.       Так вот, как выглядит настоящая боль.       — Можно я перепишу их себе?       — Нет! — Осви резко выхватила тетрадь у меня из рук. — Это моё. Её никто не должен был слышать, и то, что тебе понравилось, ещё не значит, что я готова делиться.       Она в третий раз развернулась и пошла в сторону выхода.       — Стерва, — выдохнул я и улыбнулся.