влияние граничащее со слабостью

Three Days Grace - I Hate Everything About You

      Все аккуратно упакованные ингредиенты и материалы в хлопчатобумажных мешочках и пластиковых баночках с грохотом посыпались из сумки, когда та приземлилась на кухонный стол. Фаунд стоял посреди первого этажа, впервые за долгое время не ощущая за спиной чужого присутствия и странных, вошкающихся, сводящих с ума шорохов. Вокруг было так тихо, что даже не казалось реальным место и обстановка. Единственное, что беспокоило его больше всего - накатывающая волной паника. Словно Джордж настолько привык к пугающим и необъяснимым вещам вокруг него, что попросту не мог уже видеть себя посреди тихого, покинутого всеми пространства. А его воспаленный на почве длительного истощения разум помогал украсить картину более насыщенными тонами и тревогами. Парень сбросил с себя кожаный пояс и накидку, швырнув их на спинку деревянного стула, не удосужившись даже повесить на крючок входной двери. Лампа с потрескивающим и назойливым скрежетом слабо разгоралась, и в комнате все еще царил мрак. Странно, Джорджу казалось, что на ночном, безоблачном небе он видел луну и, наконец-таки, россыпь бесчисленных звезд, достаточно отчетливо. Следовательно, свет должен попадать через окно в помещение хотя бы в малом количестве. Проходя вдоль коридорчика между ванной и винтовой лестницей, он резко запнулся, останавливаясь, как окаченный ледяной водой. Его горло сжало невидимой рукой, а сердце ухнуло куда-то вниз к самому полу. Глаза сосредоточились на одном единственном объекте. — Не ждал гостей, да?       На комоде в полутьме сидел человек, это точно был человек — не разыгравшееся воображение, как это было с тенями и бьющейся посудой посреди очередной бессонной ночи. Этот голос нельзя было спутать ни с каким-либо другим из целой тысячи похожих и подражающих. Холод прошиб спину, а в кончиках пальцев закололо. Он здесь. Подперев веснушчатую щеку ладонью и свесив длинные ноги с края, Дрим щурился на последний видящий — правый — глаз. Его бледное, исполосованное шрамами лицо не пряталось ныне за керамической маской с широкой улыбкой и множественными трещинами. Ведь Джордж снял ее своими руками с его все еще теплого лица. Там. В том доме на чердаке. Его одежда была потрепана: все та же темно-зеленая толстовка, покрываемая черным бронежилетом, мешковатые брюки с тремя карманами на каждой штанине и высокие охотничьи сапоги. Он будто не уходил. Будто бы не его не было здесь месяцами. Дрим выглядел заинтересованным, даже слишком, а на губах пролегала легкая улыбка. Джордж никогда не видел того улыбающимся, слышал усмешку в голосе, но не более.

Тот не улыбался, он оскаливал навеки заточенные клыки.

      Тейкен с легкостью и абсолютно беззвучно спрыгнул на пол, чем заставил Джорджа, как ошпаренного, отшатнуться и едва ли удержаться на ногах — стол за его спиной стал случайной опорой, не позволяющей окончательно потерять равновесие. Как рыба, он смыкал и размыкал губы, но не был в силах произнести и слова, его глаза распахнулись комично широко, а тело било крупной дрожью. Фаунд, как обезумевший, от страха не мог пошевелиться, вцепившись мертвой хваткой в деревянную поверхность дерева. — Я надеялся на более радушный прием. Слезы радости, не знаю. О! Как в киношках, когда солдат возвращается и к нему на шею кидается его девушка. У них всегда такие заплаканные лица, аж мерзко. — в свойственной манере сбивчиво болтал парень, останавливаясь в единственном освещаемом углу в помещении. Луны не было видно. — Какого черта… — запнувшись, прохрипел Джордж. Кошки нигде не было.       Но тот лишь щурился, будто свет электрической лампы слепил его. В его зрачке не отражались блики. Нервно вздергивая уголки губ и сделав несколько шагов, он покинул светлую зону, а его силуэт стал бесцветным, нереальным. Блеклым. Дрим находился в двух небольших шагах от него, а еще медлил, мучительно выжидая секунды. Он делал так, когда давал возможность подумать самостоятельно, уже зная ответ на вопрос. Выдохнув наигранно громко, Тейкен покачал головой и сложил руки на груди — его привычный жест. — Ну раз так, то напомню, что за тобой остался должок.       «Какой?», — хотел было бросить из сдавленного тисками горла Джордж, но не успел — ощутимый удар под ребра выбил из его легких воздух, который он так трепетно охранял. Болезненный хрип вырвался наружу, тихий, сдавленный — он в момент разучился кричать. — Не думал, что буду встречать тебя так, — в голосе Дрима скрежетала сталь; недавних, летучих нот и след простыл, — до последнего надеялся, что не буду.       Еще один яростный импульс и Джордж падает на пол, наскочив боком на угол стола и случайно уронив с собой несколько стеклянных баночек, разбившихся вдребезги после контакта со слишком жестким полом. — Я никогда, блять, не думал, что ты на такое способен, — тише, но с той же решительностью бросил Тейкен. Холод, шедший от него, ощущался практически физическим напором; тем самым, что обволакивал собой каждый уголок этого чертового дома. Его глаз горел, раскрытый широко. Он держался на пределе своих возможностей. Дрим с упреком смотрел сверху-вниз на него, сжимая и разжимая кулаки до побеления сбитых костяшек. И вдруг его искаженное лицо смягчилось, опять появилась осторожная улыбка, едва тронувшая губы. Такая же, как и когда-то давно, когда они впервые встретились на бездонной пустоши — практически нежная, практически теплая. Он присел на корточки перед Джорджем. — Почему ты это сделал? — неодобрительно, как с маленьким ребенком, который разбил любимую кружку, начал тот, — неужели ты действительно думал, что кто-то из нашей группы попытается убить вас? Как ты думаешь, почему, имея артефакт, мы пошли третьей волной и в конце четвертого дня еще были в самых начальных кольцах Соревнований? Трус.       Фаунд не мог говорить, не мог полноценно дышать, не был в состоянии думать здраво. Его тело, напоровшись на несколько прямых ударов и случайных ушибов, ныло нещадно, даже и не скажешь, что его готовили для серьезных вылазок в экстремальных условиях. В голове происходил такой сумбур и водоворот, что картинки, всплывающие в памяти, не давали выбраться из крепко схвативших рук страха. Неведанная ранее информация, поступающая в его рассудок, практически не фильтровалась, и это необходимо было делать физически, а не автоматически. У Дрима был очень тяжелый и поставленный удар. Особенность и сила крылись в его ведении рукопашного боя — мало кто мог дать отпор. Если бы не годы тренировок и скитаний по безлюдным баракам в одиночку, при вечном остром страхе за свою шкуру и поиске любых путей для выживания, кто знает, что бы из него вышел за человек. Стертыми до крови и незаживающих со временем полученных ран костяшками он глухо с среднего замаха бьет Фаунда в челюсть. Голова парня, как ватная игрушка, по инерции под тяжестью отдачи отлетает влево и виском цепляет мягкий настил ковра. Джордж вскрикивает, пытаясь закрыть лицо руками от дальнейших побоев и, сжимаясь в комок на полу, подтягивая ноги к груди, трясется от нахлынувшего осознания беспомощности и возможности по-настоящему погибнуть. — Мы прошли весь этот гребанный путь для того, чтобы найти вашу чертову группу и объединить усилия для добычи второго артефакта, — как ведро с холодной водой, тот выливает на парня прямые факты. Режет по живому, — у нас были координаты каждой начальной позиции участников, столько путей, чтобы найти единственную «Красную» команду. Перед нами была поставлена цель. И мы бы добились ее любыми усилиями, даже если пришлось бросаться в крайности.       Он резко хватает Фаунда за запястье и подтаскивает к себе, заставляет смотреть в лицо. Джордж лишь сильнее сжимается в ожидании очередного удара, зажмуривается и только в этот момент ловит себя на мысли, что из его глаз безостановочно льются горячие слезы, обжигая кожу. То, к чему он готовился, произошло — звонкая пощечина по правой скуле. Дрим с отвращением отбрасывает его руку и поднимается на ноги. В этот момент можно было заметить, как от кипящей внутри него злости, бесконтрольно тряслись плечи и скрипели зубы. Он рвано дышал, а лицо вновь исказилось не то ненавистью, не то болью. — Я верил тебе, — выплевывает Тейкен, — я доверил тебе свою чертову жизнь. И я бы отдал ее за тебя, не сомневаясь не секунды. Я подписал для себя приговор, соглашаясь на эти Соревнования. Я был готов провести тебя за руку до этого блядского стенда и отдать, не гнушаясь, эту бесполезную вещь, даже на глазах у всех, кто там был. Мне была важна твоя безопасность. Пинок в грудную область проходит так же свирепо и болезненно, как и все предыдущие. — Я не помню, когда ошибался так в последний раз. Осколочный даже не дрогнул, когда нанес еще один удар в то же место. На его лице застыло выражение невероятно горькое, не до конца читабельное. Все еще оставалось ощущение, что он был в маске. Джордж мучительно хрипел и старался защитить хрупкие кости хоть как-то, безнадежно прикрываясь руками и перекатываясь на живот. — Пожалуйста… — тихо скулил он. — Ты клялся мне, что любил, стоя перед их могилой, — неожиданно спокойно прервал его мольбы Дрим. Его тело пронизывает невыносимая боль, а из глаз сыпятся разноцветные искры: голова, руки, грудь — все ныло и раздиралось от крика агонии настолько беспощадно, что парня оглушали собственные всхлипы. Правая часть его лица онемела, а челюсть слегка отвисла. Ей практически невозможно двигать, а попытки говорить давали только нечленоразборные звуки. Из носа текла кровь по уже свернувшимся дорожкам. Фаунд не мог сделать полноценный вдох. Ему казалось, что он задыхается от простого поступления кислорода в его организм, будто бы воздух изнутри вспарывал его кожу. — Ты обещал, что разделишь со мной, если не вечность, то хотя бы ее четверть, — с разрывающей сердце горечью улыбался Дрим, а его речь становилась все более сумбурной с каждым новым словом. Он терял оставшиеся крупицы рассудка и контроля. Сейчас он не человек, а бомба замедленного действия, — обещал, что никогда не покинешь меня, не дашь потеряться опять. Ты дал мне надежду и тут же выбил ее из моих рук. Ты использовал меня, ты не обещал — ты играл со мной. Он рассмеялся громко, прерывисто, заглушая истерическим хохотом последние слова, смывая их, как сильный поток реки бессильного человека. Растрепанный бинт, сложенный в салфетку, закрывающий левую часть лица, оторвался и явил заживший, уродливый поперечный шрам. Его единственный видящий глаз горел малахитовым пламенем, сжигая некогда согревающим костром. На самом дне, где-то дальше зрачка и радужки, все еще теплилось что-то странно живое. Чувство, ему более не принадлежавшее и незнакомое. — Прошу тебя- Джордж замедленно осознал, что тот, стоящий в свете разгорающейся электрической лампы, пропускал через контуры одежды очертания комнаты — его тело, словно не состояло из плоти и костей, однако все еще несло в себе ту же нечеловеческую силу и являлось вполне материальным. Резко падая на колени, Тейкен рывком схватил парня за грудки и потянул на себя, буквально сталкивая их лбами. — Если ты любил меня так, как говорил об этом, то обязан вернуться ко мне, — он рыдал, ревел или сходил с ума — уже не разобрать. В его глазе — не расплескашийся океан полей и счастливой жизни, которую он так и не вкусил. Его захлестнуло безумие, внутренний стержень, что удерживал все сознание, надломился. Он сорвался на крик — давай, докажи мне свою любовь, докажи свою цену. Фаунд почувствовал новый прилив тупой боли, смазанной и не такой резкой. Его отбросили в стену. Швырнули, как сумку, которую он бросил на стол по возвращению. Он попытался вдохнуть немного воздуха, но грудь саднило изнутри. Возможно, его легкие уже не сшить даже белыми нитками. В рот стекала кровь от верхней разбитой губы. Джордж плывущим зрением старался сфокусироваться на единственном подвижном объекте, но попытки были безрезультатны. Он не видел четкие контуры объектов, а шевелилась для него вся комната в своем сумбурном танце. Суетливые копошения, глухой удар или звук, который никак не было возможности идентифицировать и, при очередной попытке вобрать ртом немного кислорода, он давится. Мучительная хватка оледеневших пальцев на его шее, и еще большая дрожь, пробиравшая каждую клетку тела. Слезы никак не ощущались, они вросли третьим слоем в кожу, смешиваясь с потом и жгуче горячей кровью. В его глотку с силой заливали что-то обжигающее, забирая последнюю возможность дышать. — Я люблю тебя, люблю сильнее всего на свете, люблю больше жизни, — Дрим навалился на него, вжимая сильнее в стену, распевая свою безумную, последнюю оду и вливая в чужое горло отраву, приготовленную на собственной крови. — Хотя я уже умер там, да? Я отдам все за тебя, сделаю, что угодно. Мы будем счастливы. Я никогда не смогу отпустить тебя, я буду с тобой всегда, куда бы ты ни пошел, я буду рядом. Он улыбался, и улыбался, и улыбался, давя на колбу, практически разбивая стекло в руке. Он пытался был аккуратным настолько, насколько ему позволял разум. Но из его правого глаза лилась зеленая отрава, будто сам зрачок вытекал из глазницы. Отчаяние обуяло его. Хватка Джорджа на его предплечье слабела с каждым полувдохом, а веки, уже не желавшие пропускать к глазам любой намек на свет, закрылись. Створки окон распахнулись от сильного порыва снаружи, безвольный ветер подхватил на свои бесформенные руки остатки этой ночи. Луна так и не удосужилась появиться на безоблачном небе.

***

Unknown artist - I hope you love me back

После шумных ярмарок тихие, одинокие дома, которые владельцы покинули ради веселья и ночных гулянок, кажутся необычайно загадочными и поникшими. Бэд опускает взгляд на неровный тротуар, где камни дают трещины, потихоньку превращаясь в растертую до песчинок пыль. Он прикусывает щеку изнутри и, развернувшись на невысоких каблуках облезающих сапог, спешно направляется домой. Скеппи, наверное, уже потерял его и приготовил лекцию на двадцать минут о том, как важно предупреждать о задержках. Легкий ветер гонит полупрозрачный блеск тумана сквозь деревню, словно покрывая ее неощутимым и необъятным одеялом, пряча от дождя и бесчисленных звезд. Уже давно не было осадков, — не дождя, не снега — а вот гололедица только нарастает. Ледяной покров обволакивает все, чего только касается — тротуары, разбитые переулки, крыши бедных домов. Его не волнуют последствия своего вмешательства. Осень выдалась холодной. Волнуются ли жители этого места? Испытывают ли они страх? Страх и горечь так сильно въелись в их жизни, что не привыкнуть к ощущению беспомощности и вечной злости попросту невозможно. Что говорить о каких-то банальных явлениях и природных катаклизмах, если сами люди не могут найти себе места и успокоения? Никто и не ищет, продолжая утопать медленно и мучительно в ужасающих реалиях, не крича и не прося о помощи. Безразличие захлестывает волной неспокойного моря, а просьбы о пощаде никогда не находятся в графе «Рассматриваемых вариантов». Отчаяние, с которым люди хватались за свои жизни, поселилось в сердцах уже слишком давно. Называть точные цифры и даты не имеет смысла. Удушливый хохот бессилия или судорожный крик о помощи, — выбор не велик, а если присмотреться, то варианты одинаковые. Те, кто боятся больше всего, взваливают на свои несуразные головы короны, а за спины закидывают мешающие и длинные для их роста плащи. Их голоса звучат громче остальных, что и становится решением и спусковым крючком для гильотины. Жизнь без капли страха. Беспечный здоровый сон под защитой охраны в теплой постели. Это сложно сравнить с поцелуем латунного крестика и беспокойной дремой в стогах промокшего насквозь от дождя сена. Стать марионеткой в чужих руках, обменять свои силы, острый взгляд и великолепный слух на сухой паек и место под крышей. С улыбкой смотреть на своих детей, которые провожают кормильца в дальний путь и обещают приглядывать друг за другом. Прятать в кармане холодящий душу приказ — Северные хребты. А оттуда не вернулась группа поисковых псов месяц назад, вооруженная до зубов. Им приходится соглашаться на медленный танец со смертью, водить ее за руку так долго, пока ее рассудок будет затуманен чарующей мелодией душераздирающего крика и слез. Подчиняться и перекидывать сумку с минимальным количеством провизии за плечи, стоя перед воротами, ведущими в никуда. Ты можешь убежать. Всегда есть вариант «Спасти свою шкуру за пределами», сбросить кандалы, но сколько ты продержишься тогда? Патроны в винтовке не вечные, а голова топора в любой момент может отлететь от деревянного плеча. Что же тогда?

Пустота.

      Замерзнуть в снегах или быть съеденным заживо — исходы возможны различные, никто даже предположить не в силах, кого и какие застанут врасплох. А пока все спокойно. Печальная луна освещает путь каждому, маня своих приспешников — звезд — ближе, собирая всех в большую кучку. Небесное полотно разжигается неощутимым пламенем. Сотни, нет, тысячи огней вспыхивают и тянут свои длинные ручонки к земле, желая поделиться бесценным подарком с тем, кто с вопросом в тоскливом взгляде поднимает голову к облакам каждый день. Их руки чисты при прикосновении к потертой деревяшке иконы, голоса мелодичны и тонки при молитвенной песне. Их единственная просьба — открыть глаза следующим утром. Хэйло беззвучно переступает деревянный порог. Стрелка часов двигается за полночь. Его сожитель считает минуты в полудреме перед тем, как провалиться в крепкий сон до середины дня. Ему лучше не мешать. Тяжелая, зимняя мантия остается у входной двери, а хилый, дрожащий свет от восковой свечи приветствует его вновь, словно махая единственной рукой. Вот он и дома. На первом этаже в районе гостиной всегда пахнет жженым кедром от поленьев в кирпичном камине. Бэд редко разжигает его для себя. Он способен согреться одеждой или горячим травяным чаем, а запах кедра не такой уж и приятный для его обоняния. Скеппи нравится наблюдать за языками пламени. Он просит приносить несколько сухих вязанок дров, чтобы продолжать отсчитывать минуты до момента, когда прогорит первое бревно. Он не может покидать пределы их укрытия. Болезнь или генетическая мутация, Бэд так и не смог найти объяснения — кристаллы, контактируя с повышающейся влажностью и холодом, начинают расти под кожей. По прошествию — в лучшем случае, суток, а в худшем - нескольких часов — появляются тошнота, сонливость и слабость. А позднее кристаллы заостряются и прорывают кожу и мышцы насквозь, вкручиваясь внутрь и выходя наружу. Бэд всегда помогает вытаскивать — вырывать — их. Ему противно зрелище окровавленных кусков минерала на полу гостиной и ванны. Комок подходит к горлу каждый раз, когда Скеппи стучит по деревянной раме двери и невидяще смотрит в центр комнаты. — Бэд, кажется, они снова растут. Хэйло должен быть сильным после подобной этой фраз. Он должен быть сильным за двоих. Но после очередной не первоклассной операции по удалению минералов, он изнуренно сидит на полу подле кровати, где столь же измучено спит Скеппи. Он впадает в беспамятство и лихорадку от боли, а после — теряет сознание на ближайшие несколько дней. Бэд откладывает походы в церквушку и на рынок в такое время. Еще он откладывает сон и приемы пищи. Бэд сильный, и поэтому отдает часть своей силы последнему человеку, которым он дорожит. Тлеющие угольки неаккуратно загашены водой. От усталости и слишком долгого ожидания Скеппи лег спать до первой фазы луны, никого не дожидаясь, чтобы утром, махая руками, разразиться целой дюжиной вопросов и упреков, на которые Бэду придется отвечать извинениями и толикой угрызения совести за «содеянное». Перенеся кожаную сумку на кресло, Хэйло устраивает ее там до восхода солнца. У него не осталось вовсе желания и сил, чтобы возиться в данный момент с сортировкой каждой вещи и раскладыванием всего по предназначенным местам. Окно в гостиной закрыто плотно. Бэд меланхолично отмечает, что в разгар такого торжества, на удивление, ночь слишком спокойна и холодна. Он проходит в крохотный уголок спокойствия, что создал своими руками и надеждами на миг отдыха и тишины хотя бы на территории собственного дома. В пределах аванпоста нет библиотек. По всей видимости, никто и не торопится с постройкой. Все рукописи хранятся в коробках и ящиках в подвале главной Башни. Обычные люди не имеют ни единого шанса попасть туда. Бэда не волнует то, что стараются трепетно утаить Верхи, из-за чего он создал собственный маленький читательский оазис. Уютный уголок, где около огромного шкафа с неровными полками — Скеппи старался помочь — стоит пара кресел с нежно-кофейной протертой отделкой. Между ними — круглая тумба с самодельной лампой, в теплых лучах которой купалось все помещение. Место, где Бэд может унять противную мелкую дрожь в руках и, закрыв глаза, утонуть в неровной обивке и обволакивающей дымке воспоминаний. Его мысли обычно теряются здесь, не докучая и не вызывая пульсирующую боль в висках. Раньше, когда его мучали мигрени, был человек, который своими широкими ладонями массировал его голову осторожно и ласково, забирая с каждым движением всю тяжесть, невзгоды и боль. Гостиную и зону соединяет узкий коридор. Посреди него Хэйло останавливается и тупит взгляд, не сделав спасительного шага вперед до заветной цели. Мысли оказываются быстрее и тяжелее, пригвоздив его к месту. Ноги слабы - они держат его, но не подчиняются тихой команде «вперед». На втором этаже слышится треск и грохот. А после — пробирающиеся внутрь здания назойливые песни сверчков. Бэд концентрируется на шуме и выдыхает тяжело, ссутулившись. Любое действие, на которое он может перевести внимание, является его спасением. Верно, окно на втором этаже вновь слетело с петель. Скеппи обещает его починить уже как вторую неделю, но большее, что увидел Бэд из «починки», — брусок, подпирающий раму снизу. Мысленно он делает заметку — починить створку до конца недели. Ветер, выбивший окно, не шумит и не завывает. Внутри небольшого дома тихо. Это момент, когда у Бэда не находится отговорок и исключений, почему он не может не заходить в читальную зону, почему не может поднять голову. Он выдыхает так, словно на плечах камень размером с него самого. Нерешительно повернув голову влево, Хэйло сталкивается лицом к лицу с уставшим, жалким отражением. Ком в его горле становится ощутимее с каждой секундой, что он тратит на рассмотрение существа по ту сторону искаженного пространства. Отвратительное зрелище. Вдоль всего коридора висит узкое, горизонтальное зеркало, облепленное разноцветными наклейкам. Оно успело повидать виды и лучшие дни. Скеппи нравятся яркие и блестящие вещи. Он собирает наклейки в альбом и хранит несколько баночек вырвиглазного глиттера. Он все еще ребенок. Смольные густые волосы находятся в беспорядке. Каждая некогда уложенная прядь выбивается из общей копны. Они выглядят, как хаос во плоти, и не переливаются рассыпчатой копной на солнце. Серая кожа бледнеет до нездорового синеватого оттенка. Она сухая и поврежденная, словно готова осыпаться с носителя, как пепел с дорогой, но намокшей под дождем сигареты. Серебристые, вечно светящиеся глаза не горят, не искрятся и тухнут от одного дуновения ветра. Они пугают еще сильнее, чем раньше. Под ними залегают серо-пурпурные тени. Он весь выглядит потерянным, угасшим. Его место здесь забрали, изничтожили, а самого его бросили на растерзание совести и собственным неугомонным мыслям. И забыли на веки вечные. Странно, что люди до сих пор не бегут от него в ужасе, только завидев. Он бы сам от себя бежал, не оборачиваясь, не смотря в отражающие поверхности. Красная рубашка на его ссутуленных плечах висит небрежно. Она ему не в пору — велика. Замята в районе закатанных по локоть рукавов, неопрятна. Воротник не стоит накрахмаленно-гордо, он тряпкой обвивает шею, все норовя стать удавкой. Давно ли он выглядит так? Безнадега одолевает его. Руки зудят, мышцы пульсируют. Нужно что-то разбить, сломать, выбросить. Что-то сделать, и главное — не видеть себя. Он не может смотреть в выцветший красный фарфор глаз в отражении. Он не видит человека за тонкой перегородкой зеркала. Единственная краска, оставшаяся во всей этой картине, — блестящие наклейки. И они не принадлежат ему. Он ведь нужен кому-то, правда? Его жизнь не бесцельна, он хочет прожить ее достойно. Снаружи есть те, кто нуждаются в его помощи. Есть те, кто заметят его пропажу и будут горевать. Он нужен здесь. Он нужен Скеппи. Он нужен сторонникам Бога и помощникам в церквушке. Он нужен живым. Бэд не чувствует в себе силы быть нужным. Он отдал так много, но этого все еще недостаточно. Сможет ли он продолжить быть. Каждый день становится блеклым повторением предыдущего. Груз на его плечах не становится легче. Он давит сильнее и тащит к земле. Бэд отводит взгляд, не в силах вынести секунды более. Его мозг хаотично ищет что-то вокруг, чтобы запустить новый мыслительный процесс. И это загадочное «что-то» находится. Его руки. Они все еще в кожаных перчатках. Бэд практически не снимает их. Это стало подобно привычке — держать руки под слоем ткани. Они прямо перед ним. Длинные пальцы, широкая ладонь — все прячется под материей. Хэйло невыносима сама мысль — прикоснуться к кому-то оголенной рукой. Кончики пальцев начинают пульсировать под презрительным взглядом, будто бы ощущают невысказанные гневные тирады и тихую, жгущую ненависть. Он бы избавился от них, если мог. Эти руки забрали у него слишком много. Его злость, подобно волнам взволновавшегося моря, прибивается к берегам бессилия и нарастает; отходит к глубинам и тает. Она сменяется зудящей во всем теле тоской и головокружением. Мимолетные обрывки фраз эхом разбиваются о все те же берега. Не твоя вина. Тебе пришлось. Не было выбора. Хэйло тонет в уже до омерзения знакомом море. Его слезы придали соли воде, а беспомощность — глубины. Он делает шаг на негнущихся ногах. Все вокруг кажется ему не настолько значимым и важным вдруг. Что может быть страшнее уже? Он столкнулся лицом к лицу с чудовищем в собственном доме. Оно блеснуло ему глазами устало в ответ. Он тянет кожаную материю за безымянный палец и отдает последний контроль тому, что было заточено в зеркалах все это время. Его дыхание сбивается, становится тяжело сделать вдох полной грудью. Фарфор глаз неприятно саднить и трескаться. На раскрытой ладони вырисовываются угольные следы, отошедшие от кожных покровов за день. Его руки картинно красивые, аккуратные. На длинных пальцах остатки запекшейся крови. Его горло иссыхает. Звуки из глубины груди становятся крошечными и слабыми, практически всхлипами. Привкус собственной крови на языке не дает ему потерять сознание. В ушах звенит, и маленькая комната вдруг кажется слишком огромной. Он не может вдохнуть или закричать. Его крики и просьбы остались бы сотрясением воздуха. Некому прийти на помощь. Так заслуживает ощущать себя убийца. Мир вдруг схлопывается, а звон прекращается. Волны прибились к берегам. Он судорожно вдыхает воздух, будто не может надышаться. Он утопающий, которого выбросили милосердно на сушу. В попытках сдержать крик и рвущиеся наружу слезы, Бэд запускает пальцы в волосы и тянет, тянет, тянет. Теперь кровь и на его лице, в его волосах, на его одежде. Везде. Она вновь свежая, яркая, горячая стекает и обтекает второй кожей. Хэйло ощущает омерзительный запах, окутавший его внезапно. Это не кедр, не сосна, не поленья — это гниение. Тело, будто бы ведомое крепкой рукой, движется в сторону — к столику, где лампа освещает неприметную рамку, внутри которой находится фотография с широко улыбающимся человеком. Вороньи волосы запечатлены в их привычном беспорядке. Загоревшая кожа сияет и переливается в лучах яркого солнца. Ослепительная, широчайшая улыбка, что излучает собой тепло. Его голос практически слышится в стенах комнаты. Шрам на нижней губе, — боевое ранение для всех. Глупая неуклюжесть для тех, кому позволялось разглядывать его впритык. Белая лента на лбу, потрепанная от времени, но держащая тяжелые кудри на месте. Бэд был вором. Он забрал эту детскую фотографию из чужого альбома прямо на глазах, когда они вместе сидели в его укрытии. Он протестовал, пытался забрать ее назад, смущался ужасно. Бэд улыбался и махал честно украденной фотокарточкой на прощание. Хэйло дрожащими руками бережно поднимает вещицу и всматривается в лицо, встречающее его ныне лишь в жутких кошмарах. Фарфор в его глазах покрыт трещинами и грозится выпасть в любой момент. Он не видит четко. Его тело лежит неестественно в углу комнаты. В ней вдруг становится очень темно, хотя окно открыто нараспашку. Книги и страницы на полу окрашиваются багровым, впитывая последние мгновения жизни, забывая то, что на них уже было написано и создавая новую память. Его глаза раскрыты комично широко. На деревянной раме остаются угольные следы в местах, где пальцы вцепляются намертво. Они грозятся сломать ее по косым линиям, изорвать изображение под тонким слоем стекла и впитать в себя без остатка. Порыв мерзлотного ветра врывается в душное, до одури теплое помещение. Хэйло дышит прерывисто, вцепившись в рамку, как в последнюю ценную вещь в его жизни. Его волны вновь уносятся в глубину моря, покидая одинокий берег. Он поднимает голову в попытке уследить за потревожившим его тихую серенаду безумия явлением. Он обмирает в то же мгновение, а уродливые куски фарфора все же высыпаются. Холод пронизывает его существо насквозь. Прижатая к груди рамка выскользает из ослабших в тот же миг рук. Стекло разлетается вдребезги при встрече с полом. Колени подгибаются предательски, не желая удерживать навесу тяжелеющее тело. Они стоически выдержали встречу с чудищем, но смогут ли пережить кару? В нескольких шагах стоял он. Его лицо блеклое, обескровленное и безжизненное. Прозрачная кожа казалась нездорово песочного оттенка. Его глаза засушенный между багряными страницами книги колокольчик. Его непослушные волосы неаккуратно уложены, растрепаны. Пряди хаотично выбиваются в разные стороны. Белая лента плотно обвивает голову. Он смотрит на фигуру впереди, не моргая и не шевелясь. Выход отрезан. В потухших глазах ни света, ни усмешки, ни жизни. Побежденное течение реки, вынужденное стать ничем большим, чем лужей. В нем нет гнева. Он выглядит чертовски уставшим и изнуренным. Он смотрит в свое живое отражение. Голос хриплый, непохожий на человеческий, слабый и шаткий. Он давится маревом и сизым дымом, наполняющим комнату. Дрожащие руки тянутся вперед. Им нужно удостовериться, узнать, почувствовать реальность. — Это ты, — еле слышно давит Бэд, задыхаясь. Его сердце стучит так медленно и болезненно, — это ведь ты. Хэйло тянется вперед. Дотронуться. Он обязан дотронуться и почувствовать, как дым растворится перед ним в ту же секунду. Он должен понять, что его мозг не справляется. Он не справляется. Он слишком слаб. Реальность плавно обволакивает его вельветовыми платками и тешит надеждой. Она заботится бережно о каждом своем создании, даже самом безнадежном и потерянном для мира. Она создает то, что успокоит тревожную душу. Она создала Его. Он взмахивает рукой, разрезая марево и придавая миру первичную яркость. Это остерегающий знак, немой приказ — не смей касаться этими руками меня. Бэд вздрагивает, а остатки багрового фарфора крошатся в глазницах. Он видит и не чувствует ничего кроме тупого зуда. Его руки без перчаток. Они дышат и видят свет. Они касаются воздуха и атмосферы. Они измазаны багряной кровью и сажей. Хлопок. Красная натянутая до предела нить рвется. Он падает на колени прямо в горсть разбитого стекла. Тишина невыносима, пространство слишком плотное. Бэд не может кричать. Слезы рвут его душу. Море выходит из берегов. Оковы на горле разжимаются в одночасье. Он хрипит, мычит, давится собственным голосом и мерзкими всхлипами, сжимаясь в комок рук и ног. Крупные кристально-чистые слезы льются из налившихся кровью белых глаз. Капли собирают и уносят пепел и остатки фарфоровой крошки с его лица. Он давится дымом и попыткой вымолвить имя. — Прошу, пожалуйста, — грудная клетка тяжелеет от веса раскаленного металла внутри. Все бьется в истерии и крике, который сдерживает сам Бэд, но не его истерзанная душа, — молю тебя, мое Сердце. Он упирается ладонями в пол, с силой вдавливая разлетевшиеся осколки стекла и раня кожу. Голова и тело опущены низко-низко, а колени подогнуты. Он приклоняет голову перед крестом и Богом. Молитва срывается с губ. — Прошу тебя, — шепчет он, захлебываясь очередным подступающим приступом истерики и вязкой слюной. Он не в силах говорить громче и не способен остановить поток льющихся слов, — умоляю, Сапнап, этот грешный раскаивается. Ни одна эмоция не трогает его лица. Он все такой же изнуренный и отстраненный. Взгляд невидящий и пустой направлен вперед ни то в осколки стекла, ни то на кого-то еще в тесноте этих стен. Он приклоняется и усаживается на колено, постукивая костяшками по деревянному полу, привлекая внимание и прося поднять глаза. Звук глухой, за скрежетом и всхлипами его практически не слышно. Хэйло дрожит всем телом, но находит в себе силы и смелость поднять отяжелевшую голову. Его глаза покраснели, превратившись в багровый фарфор. — Послушай меня, — осторожно начинает Сап, на долю секунды в его выцветших глазах отразился свет от лампы. Его голос был похож на шелест листвы, — я уже давно здесь. Уверен, ты знаешь, что я не люблю решать за других. Бэд замирает, его бесконтрольный поток хрустальных слез уносит с собой пылинки пепла с щек, роняя их на пол, смешивая с кровью из свежих ран на ладонях. Он не слышал этот голос так долго. Хэйло практически забыл, каково это - внимать ему вживую. — Уголек, — он выдыхает, и невероятная усталость заполняет место ледяной отрешенности. Он соткан из неисчерпанной печали и нежности, — я не виню тебя, именно поэтому я все еще здесь. Я хочу, чтобы ты выбрал все сам. Сапнап кривится, поджимает губы и отводит взгляд - не хочет говорить, не хочет ставить перед таким выбором. Но иного у него самого нет. — Есть два решения, оба правильные. Обойти или схитрить не получится, я пытался, - он поднимает глаза и едва заметно улыбается краешком губ, как умеет только он. Раздирающая печаль в его тихом голосе сводит Хэйло с ума. Он хочет броситься вперед всем телом, придавить его собой, обнять, взять за руку и молить, молить, молить- - Меня не заботят твои мотивы и предубеждения, ты должен выбрать вариант по собственной воле, ладно? Это что-то типо сделки, наверное. И Бэд слушает его, каждое слово, каждый звук. - Первый вариант: если сделанное тобой - осознанный выбор, который ты хотел совершить, то так тому и быть. Сейчас я даю тебе возможность уйти. Ты можешь не говорить мне ничего, не объяснять, извинений тоже не нужно. Просто уйди, продолжай жить, я не осужу тебя за это, — Сап прикрывает глаза и расправляет плечи, садясь на пол полностью. Вдох дается ему тяжело, — однако, в этом случае, я буду навеки заточен в Междумирье, мое тело уже погибло там. Я видел, как его вытаскивали и переносили, не чувствовал все, однако ощущения не из приятных. Но тело - это одно, оказывается, что душа - другое. Она будет заточена или что-то в этом роде. В общем, уйти я не смогу, но оставить тебя в покое - в моих силах. И я готов принять это, если твой выбор будет таковым, и он будет искренним. Бэд наблюдает за ним, как завороженный, приоткрыв рот. Его привычки все остаются такими же неизменными, наверное, они были свойственны духу, а не телу. Он хочет что-то сказать, озвучить свою мысль, но слезы не дают. Словесный поток излился в тех нескольких жалких мольбах. Хэйло хлюпнул носом. — Однако есть и другой вариант, - Сап сдерживает свои руки. И Бэду показалось, что тот попытался потянуться к нему, но одернул себя, - если тогда что-то насильно сподвигло тебя, затуманило твой рассудок, сбило с верного пути, и ты ощущаешь это по сей день — тяжесть и разлом где-то тут, — он приложил руку к груди, — возможно, твое сердце указывает иной путь - это нормально. Может быть, все должно было пойти иначе. Иначе. Все действительно могло пойти иначе, думай Хэйло своей головой, не боясь и беря на себя ответственность. Он ненавидит себя за многое, но за тот день - проклинает каждый раз, стоя напротив образов. - Этот метод позволит исцелить мою душу, соберет воедино, наверное, и отпустит ее покоиться к телу. Тут дело лишь в цене, которую нужно заплатить. Я буду должен забрать тебя с собой, - Сап останавливается, сжимая ткань на коленях. Он бы не говорил этого никогда, не рассказал о существовании второго вариант, но дело в выборе. В добровольном выборе. Из-за чего он разгорается, но кроме ужасного сожаления и тоски ничего почувствовать не может, - чтобы моя душа была цельной. Мне нужно забрать самое дорогое, что осталось в Мире живых. Ужасно, не правда ли, это могла быть какая-то вещь, но оказался целый человек. Он усмехается горько и вновь опускает глаза, - они плывут, грозясь вытечь за пределы глазниц. Кажется, то, что больше никогда не забьется в его груди, все еще невыносимо болит. - Если ты прикоснешься ко мне даже слегла, то выберешь второй путь. Души объединятся в одну, создав целую. Она позволит сознанию отпустить это место и меня. Тогда меня тоже отпустят отсюда. Сап не открывает глаза, но они капают, медленно вытекают лазурными каплями из-под сомкнутых век. Он не смог это остановиться. Что ж, если ему нужно отдать свое зрение и сердце, дабы его единственный человек был счастлив, то он готов, пусть будет так. Не поднимая головы, Сапнап прижимает правую руку к месту, где раньше для него покоилось сердце. Он кивает, словно самому себе, и даёт Бэду время. Сказать больше нечего. Это практически невыполнимая задача — решиться на что-то подобное в здравом уме. Сап не надеется ни на какой ответ, ведь знает, - правильного нет. — Я не буду твоим судьей здесь, — он продолжает, надеясь смягчить сказанное, — ты должен всего лишь выбрать то, что считаешь верным. Неуверенность заполняет собой все, поглощает: все вокруг, каждый шорох, каждый звук, нерешительность и слабость плетут тонкие нити вокруг них, пряча две головы под полотно надежного кокона. Сап неуверен, что должен быть здесь. Он мог не появляться, не говорить ничего. Но его выворачивало от того, что он видел и слышал. Он видел чужие слезы, слышал крики и хрипы. А сделать ничего не мог. Точнее мог - одно прикосновение и муки, терзающие их раздробленную мертвую и расколотую живую души, прекратились навсегда. Но это было бы его решение. И Бэду пришлось бы принять судьбу, которую приготовил для него другой человек. Разве это справедливо? Хэйло неуверен, что должен быть жив сейчас и слушать, как уже умерший человек предпринимает попытки утешить его. Его - убийцу, того, по чьей вине пролилась чужая кровь. Кровь того, кем он дорожил до ужаса и готов был броситься в горящий дом, если бы знал, что Сап оказался внутри. Хэйло слушает, и слушает, и слушает. Его сердце - горячее и живое - бьется и жалостливо просит сделать выбор, очевидный выбор. Потому что Судьба милостива и снисходительна, она прощает и дает второй шанс каждому. Люди друг другу второго шанса не дают. Но Сапнап сидит на коленях перед ним прямо сейчас и не противится, не кричит, не делает попыток наброситься, чтобы силой выдрать чужое, такое родное сердце, и отправиться туда, где должен был находиться уже давно, отпустив бренный Мир живых. Бэд поднимает голову и видит, как лазурные вязкие капли собираются в небольшую лужицу на полу около Сапа. Очень давно ходил странный слух о том, что за чьи-то слезы можно выручить целое состояние, если принести небольшой пузырек на аукцион. И Хэйло вдруг чувствует, что тиски, заковавшие его грудь и голову, ослабли. Они упали, провалились и оглушили его тишиной. Слезы на его щеках высохли, а дорожки неприятно саднили кожу. Глаза щипали. Наверное, он выглядит сейчас еще хуже чем тогда, когда решился посмотреть в зеркало. Эта мысль заставляет его влажно усмехнуться из-за комка в горле после выплаканных слез. И он улыбается. Криво, неровно, но улыбается. Он знал ответ еще тогда, когда Сап не успел озвучит варианты. Когда истерика достигла пика, и он не слышал ничего, кроме шума. Когда прозрачная фигура человека, которого он любит и ценит, склонилась и присела на колено перед ним. Бэд подается вперед и осторожно поднимает лицо Сапнап, стирая ладонью лазурные подтеки. Жидкость смешивается, растирается по чужим впалым щекам. Раны на ладонях Хэйло кровоточат и щипаются. — Прости меня, Сапнап, прошу, — его покрасневшие глаза вновь наполняются слезами, — мне очень жаль. Он делает то, что хотел очень давно, что не успел сделать, когда уходил на Соревнование, чего не смог дать сполна, - обнимает. Он прижимается головой к груди, обхватывая руками спину. Тело под его ладонями, изначально казавшееся навеянной дымкой, расплывчатым силуэтом, пропускавшим свет, начало приобретать материальную форму. Линии плеч и спины становились все более четкими с каждым порывистым вдохом. Руки на его спине сжимаются в крепкий замок, и они падают на пол вдвоем. Бэд не пытается остановить свои слезы, но и они больше не рвутся с той неописуемой силой. Он льнет к груди, к рукам, что так бережно и крепко держат его. Он чувствует вновь. Чувствует мягкое сердце, что бьется под его ухом. — Я никогда не винил, — облегчение выливается вместе с лазурью из его глаз. Его руки сжимают, обнимая, вкладывая в это прикосновение слова и чувства, - Я верю тебе. Я рядом. Теперь навсегда. Сап не отпустит, теперь уже точно. Ошибки можно исправить, все можно изменить. Он верил в это до самого конца. Его самоотверженность и надежда были вознаграждены. Его по-прежнему прохладные ладони обнимали, держали и говорили за него. Бояться больше нечего, наконец-то этот кошмар подойдет к концу. Он позволял прозрачным слезам быть утертыми воротником его любимой белой накидки — теперь все будет хорошо. Чужие пальцы с таким нажимом вцепились в него, словно боялись выпустить и отпустить. А горячее сердце в груди наскоро отбивало утихающий ритм. Бьется.

Теперь все обязательно будет хорошо.

***

Где-то вдали тоскливо завывал ветер, унося рассыпанный пепел все дальше и ближе к божественным небесам. Бойкие огни ярмарки тухли, а вечный шум и гомон стали затихать, предвещая начало нового дня, новой жизни.