Point of no return

      Боль с каждым днём становилась всё сильнее, не отступала, ломала тело и разъедала душу. Желание, чтобы это всё поскорее закончилось, тоже усиливалось по мере того, как организм сдавал позиции.       Почти всё время Говард проводил во сне, время от времени лишь просыпаясь от приступов острой боли и стискивая от неё же зубы. Он всё надеялся, что сердце над ним смилуется и в одну из ночей перестанет биться, избавляя от страданий. Но этого всё не случалось.       Глядя на это, его тётя всё активнее настаивала на том, чтобы вызвать врача — да что там, даже соседи уже к этому подключились молчаливыми поддакиваниями, когда слышали разговоры женщины со своим племянником (правда, беспокоило их не столько здоровье Лавкрафта, сколько собственный психологический комфорт: всё-таки находиться рядом с тяжело больным человеком было угнетающе, неважно, родственник ты ему или нет).       Поначалу у писателя ещё находились силы отказываться, но в один момент он сломался и сам, когда приступы боли уже нельзя было купировать ни изменением положения тела, ни отвлечением, ни даже проведением нескольких часов подряд в тёплой ванной. Пришлось согласиться вызвать врача.       Ничего нового, впрочем, он не сообщил, туманно лишь высказав свои предположения да прописав какие-то лекарства. Пока лекарь его обследовал, писатель уловил и за его осторожными высказываниями и внимательным взглядом вывод, к которому пришёл как он сам (уже довольно давно), так и его окружение: это конец. Лечение уже не поможет, было слишком поздно.       Через некоторое время, когда Лавкрафта обследовал очередной врач, — назначенные ему лекарства не сильно-то помогли, хоть и позволили немного прийти в чувства — опасения подтвердились и писатель лёг в больницу, где единственным его лекарством стал морфий, а единственной компанией — сиделки.       Дни начали тянуться ещё более медленно и однообразно, чем когда-либо: поначалу, благодаря анальгетику, писатель ещё был в состоянии слабой рукой выводить буквы карандашом на бумаге, однако потом сил не хватало даже на это. За то время, пока он ещё был в состоянии поддерживать переписку с друзьями, он не проинформировал ни одного из них о своём состоянии — а что бы это дало? Вызвало бы у них жалость? Заставило бы приехать? Да даже если бы заставило, много ли бы удовольствия они получили от созерцания своего друга в таком состоянии?       Так что недолгие часы бодрствования он проводил за бесцельным разглядыванием потолка да воткнутого в бледную вену катетера — разговаривать не было уже ни желания, ни сил. Вообще ни с кем.       Сны же, как часто с ним случалось, были зачастую противоположностью серой реальности: они всё ещё хранили в себе воспоминания о посещённых измерениях, выдавая их обрывками, бережно завернутыми в пелену тёплой ностальгии. Хотелось бы вновь в них вернуться, особенно после пробуждения, да вот только мешала одна деталь: тот, кто мог в этом помочь, делать это отказался.       Осознание этого всё ещё больно впивалось иглами в сердце и вызывало тревогу: а что, если божество так и не явится? Просто не успеет?       Однако с течением времени и эти эмоции начали притупляться: оставались лишь блёклые воспоминания да какое-то ожидание, испытываемое больше по привычке, на автомате, как-то плоско и пресно. Уже понемногу становилось всё равно.       В одну из ночей, когда писатель был в крепких объятиях пустого беспамятства, спасавшего от боли получше морфия, он услышал какой-то странный шум, показавшийся знакомым. Он резко распахнул глаза и приподнялся на локтях по мере возможности: что-то встревожило его, заставило сердце биться чаще и делать вдохов больше. Говард внимательно всматривался в темноту, заметив довольно скоро уже виденный ранее тощий силуэт. С минуту он пытался вспомнить, кто же это мог быть, а затем внезапно осознал — это вернулось божество.       То неспешно и осторожно подошло к нему, боясь будто спугнуть и присело рядом на полу, чтобы было более удобно высматривать в полумраке лицо собеседника.       «Быть может, галлюцинация» — первой всплыла мысль в голове Лавкрафта.       — Это… вы? — хрипло спросил писатель. Отчего-то ему подумалось, что это поможет проверить, видится ли это ему или происходит взаправду.       Существо в ответ медленно кивнуло. Оно ещё недолго помолчало, собираясь будто с мыслями.       — Ладно, признаю, я тогда повёл себя не совсем корректно, — изобразив выдох, спокойно начала сущность. — Ты всё-таки был не в лучшем состоянии, так что…       А дальше писатель не расслышал кусок фразы — сознание будто ненадолго ускользнуло, вернувшись только тогда, когда он почувствовал, что уже с трудом дышит. Он судорожно начал пытаться глотать воздух ртом, напрягая остатки сил, но чувствовал, будто всё это бесполезно. Он хотел было сказать, что ему стало внезапно хуже, но по телу начали мелкими волнами проходить судороги, а зрение смазалось так, что было непонятно, есть ли вообще кто рядом. В ушах тоже появился какой-то странный звон, что мешало даже услышать речь возможно находившегося рядом собеседника.       — Хастур… — из последних сил тихо прохрипел тот, чувствуя, что сознание вновь начало ускользать, а биение сердца ощущалось всё менее отчётливо.       — Говард? — резко прервало свою речь божество, до этого не обращавшее особого внимания на внешний вид собеседника и глядевшее по сторонам.       Ответа не последовало.       — Говард, тебе нужна… — тут он запнулся.       Насколько ему позволяло зрение разглядеть в сумраке лицо собеседника, он заметил, что в нём что-то поменялось: кожа его, и без того болезненно-сероватого оттенка, совсем уж посерела, а взгляд стал абсолютно пустым и мутным.       В неуверенности божество посидело ещё с минуту а затем привстало, придвинулось ближе к человеку и опасливо положило тонкие пальцы на шею, чуть пониже угла нижней челюсти. Он знал, что под кожей у людей там вроде находится артерия и что она должна пульсировать от выбрасываемых порций крови. Но тут не ощущалось ничего.       Чувствуя, как к горлу начала подбираться обида, смешанная со злобой, Хастур ещё некоторое время продолжал судорожно ощупывать шею писателя. Но всё было бесполезно.       — Нет, — резко отдёрнув руку, сущность попятилась назад, в отрицании мотая головой, а затем быстро скрылась в искривлении пространства, выйдя затем в некоей пещере.       Окружающее пространство создавало довольно умиротворяющее впечатление: кругом разливались озерца, испускающие светло-голубое свечение, а на стенах росли ровными пучками тонкие кристаллы, выхватываемые флюоресценцией из тьмы. Время от времени слышался тихий стук капель то о каменный пол, то о воду.       Однако многолетнюю, если не многовековую тишину нарушило своим появлением божество. Оно чувствовало, как гнев всё быстрее начал кипеть в жилах, заставляя того сжимать подрагивающие руки в кулаки и стискивать щупальца в тугие кольца. Ощущая, что дальше эмоций сдерживать не может, оно, рявкнув, принялось сбивать со стен хрупкие формации минералов.       Разлетавшиеся осколки продолжали преломлять свет, рассыпаясь под ударами маленькими искрами, а затем с тихим звоном ударяясь о пол или плюхаясь в воду, тревожа спокойные озерца. Звуки эти, вкупе с гневными восклицаниями Хастура, эхом разносились по пещере, доходя, казалось, до самых глубинных её камер.       Такими темпами на ближайших стенах не осталось ничего, поэтому сущность принялась в исступлении то бить кулаками по их каменной поверхности, то пытаться вырвать из них кусок. Возможно, это бы обратилось ещё и болью физической, ухудшив лишь моральное состояние, но нематериальной оболочке было всё равно.       Постепенно божество начало успокаиваться, всё слабее ударяя о стены и больше скользя руками по холодному камню, пока не приникло к нему всем телом и не сползло на влажный пол.       Прислонившись к стене боком и оперев на неё голову, Хастур поёжился и больше закутался в плащ. Отрешённым взглядом начал сверлить пространство.       В голове была пустота, все гневные (да и не только) мысли быстро улетучились. Постепенно, однако, начал появляться вопрос, ответ на который нужно было спокойно обдумать: и что теперь дальше?