Вы имеете право хранить молчание

Самое начало сентября, когда люди совсем дикие после летнего отдыха вылезают из своих укромных квартир и несутся на работу, толкаясь и злясь в переполненном метро. Тот самый сентябрь, когда листья медленно желтеют, хотя солнце всё ещё старается греть. И всё тот же сентябрь, который из раза в раз вгонял Юнги в состояние хандры. — Двойной эспрессо, — Мин стоит возле окошка кофе на вынос, закуривая сигарету, делая свою первую утреннюю затяжку. Его правило: «Сначала сигарета — потом кофе». В окошке задребезжала кофемашина, приятно запахло утренней бодростью, а потом рука в черной резиновой перчатке протянула горячий стаканчик. Всё так размеренно, медленно, не спеша. Юнги всегда выделялся из беснующейся толпы своим безразличием ко времени. Он не мог опоздать или прийти слишком рано. Он просто приходил, а значит — вовремя. За пять лет работы в полицейском участке он добился таких высот, ради которых люди пашут десятилетиями. Занять пост начальственного состава для него не составило труда после того, как нескольких подстрелили за последние три года, буквально помогаю Юнги взобраться на карьерную лестницу без лишнего напряга. Ползали слухи, что это он всё подстроил, но когда крутить одну и ту же тему стало слишком скучно, все успокоились, все равно Мин не давал никаких ответов. В участке его не любили, но и не ненавидели. Просто знали, что лучше к нему не лезть, если тот сам не вызовет тебя в кабинет. Но был в нём один плюс — он всегда выезжал на все задания. Ночь, утро, день, вечер. Юнги хватал кобуру, пистолет, наручники, жилет, значок и срывался вместе с тему, кому поручено дело. Он был их лидером, за это его уважали. Любить были не обязаны, а вот не уважать за такое просто не могли. Когда-то Юнги словил пулю вместо новенького молодого сержанта, оттолкнув неопытного Чонгука в сторону, когда тот просто смотрел во все глаза на дуло пистолета. Выстрел пришелся Мину в плечо, не задев ни мышцы, ни кости, поэтому не долго Чону приходилось лицезреть забинтованного начальника и краснеть за свою слабость, да еще и за то, что тот его не уволил ко всем чертям. Делая глоток, Юнги выкинул окурок в мусорку, машинально потирая когда-то раненное плечо, как привык делать раньше, когда рана долгое время ныла от силовых или эмоциональных нагрузок. Горячий кофе обжигал горло и губы, согревал изнутри, позволяя не мерзнуть в распахнутом пальто прохладным сентябрьским утром. День обещал быть таким же, как и все другие — скучным. Если нет вызовов, то есть огромная стопка бумаг, которые надо заполнять, пока буква на букву в глазах не полезет. Иногда Мина начинало тошнить от количества текста, тогда он тихо матерился и решал, что пришло то самое время для сотого перекура. Но как бы он ни старался делать работу максимально, стопка никогда не уменьшалась, потому что всегда кто-то приходил и с привычным «Юнги, тут надо подписать» или «Мин, внеси поправки», а еще хуже «Юнги, прошу, мне надо бежать, тут парочка страниц осталось». Еще глоток кофе и стаканчик тоже летит в мусорку. Юнги стоит напротив полицейского участка, смотря снизу вверх на здание, которое все состояло из окон в пол. На первых этажах было видно многочисленные кабинеты, комнату отдыха, компьютерный зал, приёмную, охранную. Некоторые кабинеты находились внутри здания, огражденные от окон и чужих взглядов. Собственно, «решетки» находились там же, нечего прохожим в окошко за нарушителями следить. Вообще, только Юнги называл это «решетками», остальные же шли в разнос: «клетка», «обезьянник», «отрезвитель». Мину же не доставляло особого удовольствия придумывать синонимы к месту временного заключения каждого буйного. Из окна второго этажа Мина заметил Чонгук, который приветственно помахал начальнику рукой, на что Юнги лишь кивнул головой, вздыхая и заходя в здание. Внутри шипели рации, передавая друг другу разные сообщения, кто-то отвечал на звонки и передавал вызовы в управление, некоторые сотрудники ели пончики и пили кофе, поддерживая стереотипный образ полицейских. С лестницы, гремя наручниками, уже бежал Чонгук, протягивая рабочую папку в руки Юнги. Когда Мин не оставался в ночные смены, кто-то утром приносил ему все отчеты по звонкам, вызовам, поступившим нарушителям и всему прочему. В этот раз папка была чуть толще обычной, потому что Чон держал в руках дело одной «знаменитой» проституки. Девушка поступила ночью, когда пьяная и избитая кричала возле некоторого бара в след уходящему мужчине, который не удосужился заплатить ей за её услуги. — Да почему опять она, — вздохнул Юнги, читая причину поступления местной шаболды, — она сюда как на курорт приезжает. — Она была особенно буйная сегодня, — Чонгук по привычке пожал плечами, отчего-то жутко смущаясь, — а еще почти не одета. — Я даже не удивлён, — Мин прижал к груди рабочую папку, направляясь в сторону «решеток». Весь второй этаж был отведен под нарушителей и временных заключенных. Каждый кабинет — это «клетка», стол охранника, туалет, раковина и маленькое окно возле двери, чтобы задержанные даже близко не могли насладиться видами улицы. Не так часто приходилось кого-то сажать под присмотр, поэтому под заключением зачастую сидел только один человек с одним приставленным к нему охранником. — Доброе утро, — охранник отложил сканворд на стол, даже не удосуживаясь поднять толстый зад от стула, — она сегодня в ударе, Мин, удачи. Юнги кивнул, кидая папку с файлами на стол, дожидаясь, пока толстяк встанет, закрывая дверь за охранником так быстро, чтобы юный Чонгук не успел войти следом за начальником отделения. Перед его глазами оказалась девушка, которую он каждый раз хотел видеть меньше всего на свете. Длинные черные растрепанные волосы, размазанная по лицу красная помада, такая же неопрятная тушь, драные колготки, короткая грязная юбка, почти полное отсутствие кофты, потому что рваный топик — это скорее цензура, а не одежда. И по всей девушке, — будь то лицо, волосы, одежда, — пятная спермы и рвоты. Пробыв тут минимум часов пять, она всё ещё была довольно пьяная, отчего стояла, держась за прут решетки двумя руками. — Юнги-я, — противно протянула девушка, расплываясь в мерзкой пьяной улыбке, — я уже боялась, что не увижу тебя до своего освобождения. Ты сегодня особенно хорош. — Чего не могу сказать о тебе, — Мин взял стул и поставил его напротив решетки, садясь и закидывая ногу на ногу, — Третий раз за неделю, не часто ты тут? — Я же знаю, что ты скучаешь, — от ее голоса у Юнги все перевернулось в животе, отчего потянуло блевать. — Я буду вынужден принять более жесткие меры, чем задержание на время отрезвления. Сейчас ты пробудешь тут три дня, а если увижу снова, то дело пойдет под суд, хотя кто будет с тобой разбираться, сразу в колонию загремишь. На лице девушки немного изменились эмоции, придавая ему совсем другое выражение, более серьезное, отчего та сразу выпрямилась, лишь пальцами придерживаясь за прутья, чтобы не упасть. — Может, уладим, начальник? Три дня в трёх метрах, сидя на жопе ровно. — Хоть на чём-то ещё твоя жопа посидит, — процедил сквозь зубы Юнги, уже вставая со стула, разворачиваясь к двери. — Давай отсосу, скосишь мне два дня за это? — с неким отчаянием крикнула она ему в спину, но Мин всё так же молча взял папку и открыл дверь. — Хорошего дня, Лиззи. — Или твоему напарнику? Такой молоденький мальчик. Или всему отделу? Юнги-я, давай всему отделу?! Но он её уже не слышал, быстро поднимаясь по лестнице в свой кабинет. После встреч с ней ему больше всего хотелось в душ, словно её грязь и мерзость могла перебраться на него по воздуху. Громко хлопнув своей дверью, он снова кинул папку на стол, подходя к раковине, чуть ли не истерично моя руки. Мыльные пальцы скользили между друг другом, а глаза смотрели на себя в зеркале: вечно уставший взгляд карих глаз, отсутствие эмоций на фарфоровом лице, идеальные тёмные волосы. Юнги был готов сам себе признаться в том, что он изрядно устал от жизни, что это не лицо живого человека, но признать поражение он был не готов, хотя не понятно, с кем он боролся. Сегодня в ночь. Сутки. На столе три стопки разных бумаг, рация, пустая кобура, наручники и ручка, которая тихо звала Юнги на заполнение всех отчетов. Ему только десять страниц из-за поступления Квон «Лиззи» СуОн заполнять. За это он её так не любил. Десять за раз. Минимум тридцать в неделю. А ведь есть и еще другие бумаги. Он бы с удовольствием взял ее за волосы и заставил самостоятельно составлять о себе рапорт, но от одной мысли о прикосновении к ней его передернуло и он уселся за работу. Часы тут тянутся вечно. Юнги их никогда не считал, но они точно шли со скоростью подъёма самого толстого сотрудника по лестнице. Юнги отложил ручку, замечая, что солнце за окном светит уже совсем с другой стороны, отчего его лучи скользят прямо ему под ноги, а там и под стол. Мин проследил за ним взглядом, отъезжая на стуле чуть дальше, замечая, как яркий лучик касается скомканного куска бумаги. Со вздохом Мин нагнулся, подбирая бумажку, кинув ее на стол, откидываясь на стуле назад. Запустив пальцы в волосы, он прикрыл глаза, тут же понимая, что уборка в кабинете происходит каждый день, не выкинуть это просто не могли. Он снова тянется к бумажке, разворачивая её. «Я знаю твой секрет» — Глупость какая-то, — Мин швыряет бумажку в мусор и выходит из кабинета. Не то, чтобы у него не было секретов, просто он точно знал, что никто знать о них не может. Да и кто посмел залезть в его кабинет, чтобы кинуть поганый кусок бумаги на пол. Мимо Юнги пронеслись двое сотрудников, задевая начальника плечами, а за ними еще трое, громко приказывая друг другу не забывать пистолеты. — Какого черта? — крикнул им вслед Юнги, автоматически проверяя кобуру на поясе, рванув за ними. Юнги всегда был готов ко всему. Каким бы расслабленным он ни выглядел, он за считанные секунду стрельнет промеж глаз тому, кто только потянется за пистолетом. Уже с десяток сотрудников сбежали на первый этаж, где стояли крики, рации шипели, за окнами вой сирен, а в дверях какая-то толкучка. Юнги плечом пробивался вперед, направляя пистолет в самый эпицентр скопления людей. — Он один! — Он без оружия? — Держите! Крики сбивали, путали, отвлекали. Пробравшись к самой проблеме, Мин вздохнул, опуская пистолет. На полу лежал парень с ярко-рыжими волосами, разбитой губой и гранатой в руке. Он грозился взорвать участок к чертям собачьим, если его не отпустят. Такие концерты тут бывают редко. Юнги убрал пистолет в кобуру и присел рядом с юношей на корточки, смотря ему в разбитое лицо. — В чем проблема? — размеренно и спокойно спросил Мин, словно парень просто впустую тратит его время. — Я сказал, что всё тут взорву, если эти ублюдки не отпустят меня! — истошно вопил тот, отчего начальник отделения лишь поморщился: лишний источник звука. — Это я уже понял. Но какой толк? Отпустим тебя, а дальше что? Побежишь? Молчание. Парень думает, а после ловко вырывает руку из хватки полицейского, дергая колечко гранаты и вырывая его, смотря по сторонам на начинающих орать сотрудников отделения. Он бы кинул гранату в толпу, да только руки слишком прижаты к полу. Юнги лишь закатывает глаза, отвешивает парню пощёчину и хватает его за волот кофты, поднимая из-под сильных рук двух полицейских. — Концерт окончен, дорогой. Вы имеете право хранить молчание, всё, что вы скажете, может быть использовано против вас, — Мин ловко заводит его руки за спину, защелкивая наручники, отбирая у него гранату, — А вы все будете уволены к вечеру, если не выучите, как выглядит настоящее оружие и за то, что не воспользовались наручниками раньше меня. Он кинул пластиковую гранату в руки Чонгука, который ловко словил сувенир из лавки приколов с соседней улицы. — Ну вот, добро пожаловать домой, — Мин зашвырнул высокого юношу за решетку, громко закрывая дверь, — надеюсь, ты понимаешь, что испортил себе жизнь такой тупой шуткой. — Мне сказали, она взорвется через пару секунд, — как-то хрипло и потеряно пробормотал юноша, непонимающе смотря в глаза начальника. — Через пять, — уточнил Юнги, разворачиваясь и направляясь к двери, — я вернусь через такое же время уже с кофе, а ты должен будешь рассказать мне, какого черта ты устроил там и почему я должен запихнуть тебя за настоящую решетку. Выходя в коридор, Мин столкнулся с сотней пар глаз всего отделения полиции, которые боялись даже дышать. — За работу, — приказал Мин, направляясь к автомату с кофе. — Она же совсем как настоящая, — Чонгук уже стоял рядом, покручивая игрушку в руках. — Не совсем, у нее не было усиков предохранительной чеки. Если бы не его сила, он бы даже не оторвал это припаянное к основанию колечко. Так что наш нарушитель просто сломал игрушку, оторвав от нее плохо приделанную деталь, — Юнги достал свой стаканчик из автомата, помешивая пенку деревянной палочкой, — но, согласись, это интереснее, чем заполнять бумаги. За два года работы в отделении Чон не привык вообще ни к чему. Вечно юный сержант, вечно под званием «новичок». Он нервно улыбнулся, пихнул сувенир в карман, видимо, на память, забрал свой стаканчик и удалился, оставляя начальника наедине с собой. Мину было безумно интересно вернуться туда, а еще он боролся с желанием взять юнцу стакан кофе, хотя после подумал, что это надежный способ вытянуть из него реальные подробности поступка. Он напуган, озадачен и растерян. И так выдаст всё, а за жест милосердия в виде кофе расскажется даже данные своей кредитной карточки. Юнги вернулся к парню с двумя стаканчиками кофе, один из которых протянул через прутья задержанному. — Начинай, — кивнул Юнги то ли на стакан, мол пей, то ли на самого парня, чтобы тот начал рассказывать. — Я хотел напугать свою семью. Моя мать выгнала меня из дома, отцу совершенно плевать. Думал, что пригрожу им оружием и меня сразу впустят. Мин усмехнулся. — Но мать закричала, схватила телефон и давай копам звонить. Я испугался, но был уверен, что лучше я умру, чем попаду в такое место, — парень сделал глоток кофе, тут же продолжая, — я пытался бежать, но ваши парни меня быстро схватили. Тогда я решил, что будет логично, и им начать угрожать гранатой. Когда все испугались, я подумал, что вот оно мое спасение, но понял, что даже если убегу, меня всё равно загребут рано или поздно, будут же искать, поэтому и решил убиться. — Парень ты, конечно, логичный, ничего не скажешь, — вздохнул Мин, покручивая стакан в руках, — мало, кому придет в голову угрожать гранатой всем подряд. Повисло молчание. Лицо парня густо краснело под пристальным взглядом полицейского. — Как зовут? — Ким Тэхён. — Ну что же, Ким Тэхён, это можно повернуть, как разбой, обойдешься штрафом, если докажешь, что знал, что это игрушка. А то это было бы умышленное… — Юнги вспомнил пластиковую гранату, — неважно, разбой, тебя быстро оправдают, тебе же лет шестнадцать всего. — Мне девятнадцать. Мин снова замолчал. Он вгляделся в лицо нарушителя: большие глаза, пухлые подбитые губы, синяк на брови, бледная кожа, ярко-рыжие огненные волосы. Если его умыть, подлатать, успокоить и накормить — будет тем еще красавчиком, а пока он похож на драного кота, которого ругают, что он насрал мимо лотка. — Даже в девятнадцать мы тебя оправдаем. Но ты вряд ли вернешься домой, ты же понимаешь, — Юнги отпил кофе, представляя, как Тэхён поднял на уши половину города: парень с гранатой носится по городу и грозится убить себя. Это вам не выстрел себе в рот, это граната, которая унесет с собой еще добрый десяток жизней. Киму оставалось только из города свалить. Юнги встал и ушел, не обращая внимания на парня и его слова тому в след. Ему надо было подписать еще сотню бумаг, если не две сотни, целая стопка из которых уйдет на то, чтобы придумать все возможные оправдания этому паршивцу. День кончился быстрее, чем Мин мог подумать. Осталось заполнить всего ничего из бумаг, но желудок предательски требовал еды. Документы, отчеты, рапорты, объяснительные и прочее уже были подписаны, бумаги о Лиззи лежали отдельной стопкой, бумаги о Тэхёне — еще отдельной. Юнги лениво поплелся по пустому коридору участка на выход, чтобы глотнуть свежий почти ночной сентябрьский воздух, доходя до ближайшего 24/7 магазина. По пути он выкурил сигарету, всё ещё думая, что этот день смело можно отмечать раз в год, как самый интересный за последнее время его работы в полиции. — Сэндвич с курицей и яйцом, — он положил купюру на кассу, — лучше два. Два сэндвича, два стаканчика кофе. Холодный ветер забирался мину под свитер, касаясь его живота и заставляя поспешнее возвращаться в участок на второй этаж. Двадцать седьмая дверь, за которой тишина, словно там никого нет. Вероятно, охранник ушел к коллегам смотреть что-то по телевизору и «в тайне от начальства» пить пиво. Ногой толкнув дверь, Юнги вошел, поставив еду на стол. — Как настрой? В ответ взгляд прямо в душу. Успокоился и осознал. — Я тебе сэндвич принес, когда ты ел в последний раз? — Не помню, — казалось, Тэхён впервые за долгое время расслабил натянутую, как струна, спину, прижимаясь позвоночником к стене. Он принял из рук Юнги сэндвич и кофе, смотря на его имя на бейджике, а после с жадностью накинулся на еду. Юнги хотелось сказать тому, что он может не думать о плохом, ведь начальник знатно наврал в бумагах, отчего парня отпустят без очернения его будущей жизни, но рыжему будет уроком, если Юнги помолчит до завтрашнего утра. — За что тебя мать выгнала? — Мин привычно закинул ногу на ногу, принимаясь за свой сэндвич, сидя по ту сторону решетки, словно болтая с экспонатом в музее. Хотя скорее с животным в клетке зоопарка. — Много причин, бесил я её. Её любовник воровал у нее деньги, а она думала на меня, ведь лучше спать с двумя мужчинами, чем выгнать одного из них. Юнги пожал плечами, оставив его речь без ответа, ведь молчание — лучший рычаг для продолжения речи собеседника. — Она погнала меня, когда я при отце заявил, что мать спит с другим. Отец ударил меня, рассёк губу, а мать лишь сказала, что если я не уйду, то отец выбьет мне последние мозги. — Видимо, ударил он сильно, раз ты пошел угрожать всем гранатой, — усмехнулся старший, — кстати, откуда она у тебя? — Один парень как-то дал, сказал дернуть кольцо, когда жизнь покажется беспросветной жопой. Как дал, зачем дал? Столько вопросов, только бедного парня уже во всю колотило, потому Юнги решил промолчать, доедая сэндвич. — Придумай, куда тебе пойти завтра утром, — он встал, кидая упаковку от еды и стаканчик в мусорку, — тебя выпустят. Достаточно он натерпелся, чтобы думал, что сидеть ему тут пятнадцать суток до суда. Утром Юнги уйдет, как кончится его смена. Он не хотел видеть Тэхёна, словно тот был просто сном, который надо забыть и отпустить. Мин был уверен, что к семи утра рыжего уже выпустят, что тот уйдет подальше и пропадет из его жизни. Отчего-то мысли роились в неспокойной голове Юнги, заставляя того курить чаще обычного. «Я знаю твой секрет» Утром Юнги громко хлопнул дверью квартиры, желая забыть эту смену раз и навсегда.