Имя это лишнее, малыш

      Гвен быстро шел по коридору, когда до его слуха донеслись недовольные крики. Он привычно поморщился: Трей был, как всегда, в своем репертуаре.       Нет, как альфа Гвен, конечно, понимал, что у омег в периоды начала течки возникают проблемы, особенно в первые разы, когда еще нет постоянного партнера, и тело впервые испытывает на себе гормональные всплески.       Но его сводный брат порой переходил все границы.       Пожав плечами, юноша задумался.       С тех пор, как его привычный образ жизни был нарушен, и он неожиданно для себя стал официальным наследником одной из самых известных и владетельных семей, прошло чуть больше года.       В первое время он с трудом привыкал к новой жизни. Всего было…. слишком.       Он, конечно, умел читать и писать, его родители были образованные люди и дали своим детям вполне приличное образование. Но этого было недостаточно для наследника лорда Амира Амделла.       Политика, экономика, социальное устройство государственности, культура, придворный этикет, философия и многое другое свалились на его многострадальную голову одним большим снежным комом, и юноша едва успевал есть и спать.       Он не жаловался, это было не в его привычках. Но порой ему отчаянно хотелось забыть все случившееся и снова вернуться в далекое детство, в котором папа уютно обнимал их с братом, читая сказки вслух. А отец в это время сидел напротив у камина и, неторопливо попивая вино, занимался своими делами.       Семейная идиллия в его жизни уже была разрушена в день, когда папа неожиданно заболел и уже не смог поправиться. Потеря ошеломила Гвена. Добрые люди, быстро сориентировавшиеся в ситуации, вывалили чуть позже на потрясенного юношу горькую правду о его рождении. Он до сих пор помнил тот сложный разговор с отцом, их общую на двоих боль за прошлое горячо любимого ими обоими человека.       А потом внезапно появился Амир. Гвен часто думал о том, сможет ли он когда-либо назвать, пусть даже только в мыслях, этого сиятельного вельможу отцом.       Тот, конечно же, души не чаял во внезапно обретенном сыне. Накопив за годы нерастраченных чувств, мужчина теперь потоком выливал их на столь долгожданного отпрыска. Не уставая осыпать того подарками и привилегиями.       Все кривые шепотки, возникшие при дворе, после появления там бастарда самого лорда Амделла, были жестко пресечены. Амир без сомнений расправлялся с любым, кто осмеливался даже криво взглянуть на его сына, но Гвену от этого было не легче.       Он, конечно же, не мог не понимать, что все равно остается неотесанной деревенщиной на фоне сиятельных вельмож, выросших с золотой ложкой во рту.       И особенно это было заметно рядом с Треем, который просто блистал при дворе, собирая толпы восторженных поклонников. Бессердечный мальчишка просто упивался их вниманием и откровенно издевался над ними. Словно мстил своим почитателям за равнодушие отца и легкомысленность папы.       Впрочем, за Треем незримой тенью всегда стоял его влиятельный дед, и король, хоть уже и подутратил любовный пыл, все равно прислушивался к словам своего несменяемого фаворита.       Настоящий же отец Трея при дворе почти не появлялся, предпочитая предаваться кутежам и разврату в собственном поместье. Но Гвен пару раз уже успел с ним пересечься и понимал, что от этого на вид легкомысленного, но совершенно беспринципного на самом деле человека, ждать ничего хорошего не стоит.       К тому же, теперь, когда вместо гипотетического родственника появился вполне себе реальный сын Амира, всем стало окончательно ясно, что ни супругу, ни его нагулянному ребенку от лорда Амделла не светит ровным счетом ничего. И это, конечно же, любви к Гвену не прибавляло.       А сам Амир просто не мог круглосуточно быть при сыне, как бы он этого ни хотел.       Со временем Гвен начал понимать, чем отличается высшее общество от круга, в котором он привык общаться. Юноша всегда жил среди очень просто устроенных людей, которые все говорили в лицо и не держали камня за пазухой. Попав же на самую верхушку, он столкнулся с откровенным двуличием, и что было самое неприятное: все эти люди улыбались ему в лицо, пожимали руку, кланялись. И бесконечно полоскали его имя за спиной. Добавляя какие-то немыслимые подробности к и без того непростой истории.       Гвен был даже рад, что папа не дожил до этого дня, потому что его мягкосердечный родитель просто не смог бы спокойно слушать всю ту грязь, которая потоками изливалась в этом вроде бы высоковоспитанном обществе. Порой у Гвена сильно чесались кулаки при виде некоторых особо рьяных сплетников.       К тому же, Трей на его фоне, безусловно, выделялся и изысканными манерами, и отличным знанием этикета. Что, впрочем, не мешало негодному мальчишке биться в истериках в родовом замке и доводить до белого каления всех окружающих.       Навстречу бегут перепуганные слуги. Завидев Гвена, они замирают и, быстро кланяясь, начинают наперебой извиняться.       — Что случилось? — юноша уже понял, что ему не удастся избежать общения с братом.       Амир уехал куда-то по делам на неделю и, естественно, оставил за старшего Гвена, обязав всех, включая Трея, его беспрекословно слушаться. Ясное дело, омега не мог стерпеть подобного унижения и бился в истериках в эти дни с особенным удовольствием, словно поставил себе целью извести своего сводного брата напрочь.       — Господин, мы просим прощения, — слово привычно взял старый прислужник омеги, которого ему определил Амир еще в самые первые дни пребывания ребенка в своем замке. — Молодой хозяин очень плохо себя чувствует, у него, кажется, начинается течка, и он отказывается кого-либо подпускать к себе. Но доктор настаивал, что из-за наследственной паталогии у младшего господина могут быть проблемы с рождением детей, и ему особенно важно в первые дни принимать лекарства.       Гвен задумался. Амир перед отъездом просил его приглядеть за братом, который неважно себя чувствовал, но он не был готов к подобному развитию событий.       Трей бесил и задевал за живое. Откровенно хамил ему, называл за глаза деревенщиной. Постоянно проверял на прочность. Их совместные домашние занятия стали для Гвена просто адом на земле.       К тому же, в отличие от своего явно не блиставшего умом отца, Трей был не глуп. И да, он не хватал звезд с неба, но имел отличный вкус, хорошо приспосабливался в любом обществе, если этого, конечно, хотел, великолепно владел шпагой и был просто помешан на лошадях. Когда Амир не видел, юноша был готов проводить на конюшне дни и ночи, что разительно не походило на созданный им при дворе жеманно-напыщенный образ.       Гвен уже давно начал подозревать, что его сводный брат совсем не такой, каким пытается казаться. И откровенно не понимал, зачем Трею портить и без того натянутые отношения с отцом. Ведь в сущности Амир не плохо к тому относился, даже зная всю предысторию его появления на свет.       Но Трей словно задался целью максимально показать себя отцу с самых худших сторон и успешно своего добивался, день за днем выводя Амира из равновесия.       Но когда у Гвена прошли первые месяцы адаптации на новом месте, осмотревшись, он начала замечать за своим истеричным братцем странности, не свойственные глупому юнцу.       Например, что Трей не имел обыкновения валяться до обеда и всегда вставал очень рано, предпочитая утреннему сну разминку в зале для тренировок и долгое катание на лошадях.       Гвен еще помнил свой шок, когда одним утром выглянув в окно, внезапно увидел своего брата. В легкой утренней дымке тот скакал, распустив свои длинные золотые волосы. Они, словно одежда, укрывали гибкое тело юноши, струясь ниже талии. На Трее были надеты простая рубашка и бриджи. И отсутствие его обычно вычурных украшений и косметики делали лицо юноши странно одухотворенным.       Гвен так и застыл, невольно любуясь в свете неяркого утреннего солнца грациозной скачкой будто слившихся в единое целое человека и животного. Великолепный конь Трея словно стал продолжением тела хозяина, и тот, пустив его в галоп, откровенно наслаждался безумной скачкой.       Сердце Гвена пропустило удар. В этот момент юноша совершенно не помнил про истерики и ужасный характер сводного брата. Тот словно сошел с полотна древнего мастера, и Гвен вдруг ясно осознал, откуда рождаются легенды про богов, спустившихся на землю к простым людям.       — Что, простофиля? — волшебство момента непоправимо разбивается о насмешливые и грубые слова. Умело гарцуя напротив застывшего у окна Гвена, Трей, заметив его ошеломление, конечно же, не упустил возможности поиздеваться. — Никогда не видел, как нужно скакать на лошади?       Сам же Гвен был еще под впечатлением и не нашел в себе сил привычно огрызнуться. Он все еще видел перед глазами божество, по недоразумению родившееся в человеческом теле.       — Доброе утро, Трей, — это сейчас все, что он может сказать.       Тот презрительно хмыкает и, пришпорив коня, продолжает свою прогулку. Ветер приносит в ответ:       — Отвали, придурок!       С того утра Гвен непроизвольно начал ловить себя на странных мыслях, которые охватывали его голову при виде Трея. Сам того не желая, он исподволь рассматривал изящные руки, тонкие запястья, отчаянно выпирающие из разреза рубашки ключицы.       Красота Трея ошеломляла, но раньше Гвен просто воспринимал ее как некую составляющую противного мальчишки, которая, не меняя мнения о нем, делала Трея чуть менее неприятным.       Но отныне Гвен незаметно для себя начал подмечать сотни ускользавших прежде мелочей, которые постепенно складывались для него в ясную картину.       Трей истерил только при дворе и когда хотел выбесить отца или теперь еще и своего брата. Остальное время он находил себе множество занятий, и это были совсем не пьянство и разврат. Кроме демонстративных выступлений на приемах, когда Трей на глазах у всего зала выпендривался с тем или иным кавалером, его брат предпочитал не заводить себе компанию.       К тому же, юноша с огромным интересом читал. Но это были не скучные трактаты по экономике и политике. Трей изучал историю, культуру, интересовался ратным делом.       И, как уже успел убедиться бывший гостиничный служащий, в искусстве владения шпагой его брат достиг весьма приличных успехов. Это не мог отрицать даже Амир, который на все остальные увлечения Трея только морщился и требовал добавить в программу больше политики и экономики. И чтобы никаких конюшен.       Гвен уже успел оценить масштаб противостояния своего отца и его пасынка, понимая, что каждый по-своему прав. Но ему было странно видеть, как эти два таких разных человека день за днем пикируются в словах и действиях. И не понимал, почему они не хотят договориться мирно.       Его же, как щепку, втянуло в это противостояние, и он был вынужден против своей воли занять сторону отца, которого не мог не уважать.       Но его на первый взгляд пустой и недалекий сводный брат, день за днем все больше и больше интересовал Гвена. И дело было не только в ошеломляющей красоте юноши.       Грустно вздохнув, Гвен развернулся и пошел в сторону покоев брата. Он отлично понимал, что ничего хорошего его там не ждет.       За все время своего пребывания он там ни разу не был, да и не горел желанием туда попасть. Гвен итак уже увяз в свои неконтролируемые чувства довольно сильно и не мог отрицать, что его тянет к этому непокорному юноше.       При этом Гвен не льстил себе и прекрасно понимал, что Трей никогда не обратит внимание на столь непрезентабельную внешность. К тому же, для своего брата он был помехой на пути к наследству, и изменить это было уже довольно сложно.       Постучав в двери, он тихо приоткрыл одну створку.       В комнате царил полумрак. Сквозь плотно задернутые шторы солнце почти не пробивалось, и от этого в первые секунды Гвен застыл, давая глазам привыкнуть.       На кровати что-то слабо шевельнулось. Сделав пару шагов, юноша тихо позвал:       — Трей, это я, Гвен. Как ты себя чувствуешь?       Комок одеял внезапно разворошила тонкая белая рука, и в голову Гвена полетела увесистая подушка.       — Убирайся, придурок! Зачем ты сюда явился?       Гвен легко уклонился от снаряда и сделал еще пару шагов вперед.       — Трей, тебе надо выпить лекарство. Амир сказал, чтобы ты…       — Амира тут нет, а ты, деревенщина, не смеешь заходить в мои покои!       Следом за словами в сторону Гвена летит очередной предмет.       Гвен нетерпеливо вздыхает и, уже не обращая внимания на брань Трея, идет к прикроватному столику. Там стоят приготовленные слугами лекарства и вода.       Сев на кровать, он недовольно стаскивает одеяло с брата и уже поднимает руку, чтобы впихнуть ему в рот нужный порошок, как вдруг застывает.       В его ноздри ударяет сильный, почти сбивающий с ног запах. Запах течного омеги. И реальность альфы вдруг разлетается на мелкие осколки.       Словно хищный зверь, он втягивает носом вожделенный аромат, одновременно пожирая глазами полуобнаженного Трея. Тот пахнет чабрецом и медом, и Гвена с каждой секундой ведет все сильнее.       Поток ругани резко прекращается, и секунду назад мечущий громы и молнии омега вдруг сжимается под властным взглядом альфы.       Трей внезапно испуганно тянет одеяло на себя, пытаясь прикрыться, но Гвен не дает ему это сделать.       Быстро схватив юношу за плечо, он тянет его к себе, непроизвольно выпуская запах своих альфа-феромонов.       Мозг Гвена взрывается от объема охвативших его мыслей, о том, что это его, пусть и сводный, но брат, что Трей еще невинен, и что Гвен должен сейчас встать и уйти.       Но тело само знает, что ему нужно. И поэтому Гвен почти без усилий раскрывает рот застывшего в изумлении омеги и, запихнув туда лекарство, вдруг, сам отпив воды из стакана, запечатывает рот юноши властным поцелуем.       Тот тихо стонет, трепыхаясь в объятиях альфы, но через пару секунд интенсивного обмена жидкостями неожиданно сдается.       Все тело Трея дрожит, когда он внезапно робко кладет свои руки на плечи Гвена.       С каждой секундой поцелуй становится все более жарким, требуя своего логичного продолжения.       У Трея самый разгар течки, и Гвен просто сходит с ума от гибкого и горячего тела в его объятиях.       Юноши падают на разворошенную кровать, попутно трогая и целуя везде, где могут дотянуться. Они, словно два оголодавших хищных зверя, сейчас терзают друг друга укусами и жаркими поцелуями.       В какой-то момент Гвен обнаруживает себя лежащим на почти обнаженном Трее и выцеловывающим его живот и зону паха. Волосы у Трея светлые, очень мягкие, и от этого он кажется еще больше невесомым.       Словно эльф из сказки, именно таким его запомнил Гвен в то утро, и именно таким он предстает сейчас перед разгоряченным страстью альфой.       Руки Гвена скользят по бокам и пояснице юноши, заставляя его прогибаться под собою, раскрываясь навстречу ласкам и поцелуям.       Трей дрожит всем телом, но покорно стонет, принимая власть альфы. От напряжения сводит мускулы, но Гвен, не обращая внимания ни на что, продолжает ласкать разгоряченного любовника.       Его рука непроизвольно спускается ниже, в ложбинку между двумя упругими полушариями.       Трей вздрагивает, когда его истекающей смазкой дырочки касается ласковая рука партнера. Гвен просто сходит с ума от стонов и всхлипов юноши и, лаская его возбужденный член губами, аккуратно проникает пальцем внутрь разгоряченного тела.       Трей тихо вскрикивает, но покорно позволяет сначала одному, а потому уже нескольким пальцам проникнуть в себя до самого конца.       Гвен почти теряет рассудок от податливой мягкости лежащего под ним тела, будоражущего запаха омеги, его таких возбуждающих стонов.       Не в силах больше сдерживаться, он раздвигает ноги омеги еще шире, удобно устраиваясь между ними. Его член разрывает от возбуждения, и он, убедившись, что Трей готов его принять, одним плавным толчком входит внутрь.       Трей под ним испуганно замирает, привыкая к новым для себя ощущениям. Сам же Гвен теперь абсолютно уверен, что его окутанный слухами и сплетнями при дворе брат действительно невинен.       Тело юноши под ним жарко трепещет, а горячая влажная дырочка тесно охватывает возбужденный член.       Гвен стонет и делает первый легкий толчок. Трей всхлипывает и сжимается в ответ, словно пытается остановить непрошенное вторжение. Но постепенно его тело привыкает к новым ощущениям, и вот уже они оба, слившись в древнем, как мир, танце страсти, жадно движутся навстречу друг другу.       Теперь уже сам Трей, обхватив талию любовника ногами, жадно принимает в себя вожделенную плоть. Скорость и интенсивность толчков возрастает с каждой секундой, но теперь это уже никого не смущает. Наоборот, омега сам провоцирует альфу двигаться быстрее и яростнее. Пока наконец почти одновременно их тела не скручивает от оглушительного взрыва страсти.       Первый для обоих раз опустошает и альфу, и омегу.       Они лежат, наполняя тяжелым дыханием застывший от напряжения воздух.       Все тело Трея покрыто синяками и укусами, впрочем, Гвену тоже досталось.       Слегка придя в себя, он с тихим стоном садится на разворошенной кровати. Трей лежит перед ним совершенно голый. Его веки чуть прикрыты и еще дрожат, словно крылья бабочки.       Гвен находит это странно милым и непроизвольно тянется к лицу любовника. Но в следующую секунду получает довольно увесистый удар. Альфа еще пару секунд ошеломленно смотрит на покрасневшую ладонь в попытке понять, что произошло.       Трей же, выпустив гнев, резко разворачивается спиной к любовнику и, закрыв лицо подушкой, выдает:       — Убирайся!       Гвен просто не находит слов в ответ.       Вся ситуация, мало того что совершенно недопустимая, теперь догоняет его. Он смотрит на Трея, по бедрам которого еще стекает его семя, и вдруг отчаянно понимает, что они сейчас совершили оба непоправимую ошибку.       И еще, что он совершенно об этом не жалеет.       — Трей! — Гвен добавляет голосу властности. — Посмотри на меня и повтори то, что ты сказал.       Тот вздрагивает, но еще сильнее натягивает подушку.       — Деревенщина, придурок, урод! Да что ты о себе возомнил? — внезапно юноша резко подскакивает на кровати, но, не рассчитав возможности своего тела, нелепо заваливается в сторону.       Гвен быстро подхватывает омегу, попутно притягивая его в свои объятия.       От былой покорности не осталось и следа, юноша шипит, как рассерженный кот. И царапается не менее ожесточенно.       Гвен вздыхает и, подняв подбородок любовника, не обращая внимания на боль, накрывает его губы своими губами.       Трей замирает, но уже в следующую секунду больно кусает в ответ. Кровь стекает по их подбородкам, но никто не придает этому значения. Сейчас один покоряет, а второй не желает быть покорным.       Напряжение растет, но никто не хочет уступать. Наконец Гвен отстраняется от распухших губ омеги.       — Почему? Зачем ты меня прогоняешь? — слова даются Гвену с трудом, наполняя весь рот металлическим привкусом крови.       Трей яростно выдыхает:       — Ты еще спрашиваешь?       Гвен опускает голову. Что ж, это, наверно, и есть тот итог, которого следовало ожидать.       Его чувства к брату больше не являются для него самого загадкой, и Гвен не хочет заниматься самообманом.       Эта короткая вспышка страсти все расставила по своим местам, и отрицать свою влюбленность в юношу он не может и не будет.       Вот только для самого Трея это не больше, чем гормональный всплеск. У него течка, рядом был альфа, все естественно.       Теперь же, сняв напряжение, омега явно не горел желанием продолжать. И никаких чувств к неказистому и неотесанному в его глазах альфе явно не испытывал.       А то, что произошло между ними, ясно, что значение это имело только для Гвена.       Пожав плечами, альфа неловко поднимается с кровати, собирает свою одежду. Пока он одевается, Трей не произносит больше ни слова, продолжая яростно пилить его взглядом.       — Вот, твое лекарство, — отчаянно цепляясь за последнюю возможность поговорить, Гвен, по-прежнему не поднимая глаз, пододвигает коробочку ближе к юноше.       Тот хмыкает и демонстративно отворачивается. Он обнажен и даже не делает ни одной попытки прикрыться. От этого Гвен начинает возбуждаться снова, но теперь у него перед глазами стоит нескрываемое отвращение во взгляде омеги, и это отрезвляет лучше любого подавителя.       Неловко потоптавшись у кровати, Гвен тихо идет к выходу. В комнате стоит гробовая тишина.       Но почти на пороге он все же не выдерживает.       — Прости, — слово слетает с губ и повисает в воздухе. Спина Трея резко застывает, а сам он вдруг становится похож на деревянную куклу. — Я не должен был поступать с тобой подобным образом. Мне нет оправдания, хотя я готов нести любую ответственность за произошедшее. Ты был болен, а я воспользовался ситуацией. И только тебе теперь решать, что говорить отцу.       Все это время Трей сидит, никак не реагируя на слова альфы. Но Гвену нужно это сказать, в первую очередь для себя самого. И он продолжает, не обращая внимания на сжавшееся внутри сердце:       — Я понимаю, что словами случившееся не исправить. Но я хочу, чтобы ты знал, что я сделал это не потому, что считал тебя доступным. И не потому, что хотел причинить тебе боль. Наоборот, я хотел и хочу заботиться о тебе, ты… — горло Гвена сводит судорога, но он упрямо продолжает. — Ты мне правда очень нравишься, хоть я и понимаю, что между нами непреодолимая пропасть…       Пока Гвен еще судорожно подбирает слова, застывший на кровати юноша вдруг отмирает. Его тело, казавшееся каменной глыбой секунду назад, начинает двигаться, наполняться жизнью и дыханием.       Словно не веря услышанному, Трей очень медленно поворачивает голову.       — Повтори.       Гвен, прерванный на полуслове, затихает.       — Прости, что?       Трей же, развернувшись к нему всем телом, заворачивается в простынь и, тихо охнув, идет навстречу.       — Я сказал: повтори то, что ты только что произнес.       Гвен морщит лоб, пытаясь понять, какие именно слова так взволновали юношу.       — Прости? — неуверенно повторяет он. — Я готов взять всю ответственность на себя.       Но Трей недовольно машет головой, подходя все ближе и ближе.       — Потом. Повтори то, что ты сказал в самом конце, — знакомые требовательные нотки, но Гвен с удивлением видит в самой глубине глаз юноши странное ожидание.       — Между нами непреодолимая пропасть? — он все еще не понимает, чего ждет от него омега.       Тот презрительно фыркает и вдруг решительно обнимает застывшего альфу.       — Вот ведь придурок, — выговаривает он неожиданно повеселевшим голосом.       От этих слов и от прижавшегося к нему горячего тела, по спине рассыпаются миллионы мурашек, а его сердце пускается вскачь.       Трей же, деловито запустив руки в не застегнутую до конца рубашку альфы, вдруг нежно целует того чуть пониже левой ключицы.       Гвен застывает, забывая, как дышать. Забывая не только, что он говорил минуту назад, но и собственное имя.        — Ну? — Трей поднимает голову, опаляя его губы жарким дыханием. — Так что ты там лепетал про то, что я тебе нравлюсь?       Гвен тяжело дышит, пытаясь сообразить, что теперь делать. Омега прижимается к нему всем своим телом, гибкий, горячий. От его запаха альфа почти теряет сознание. Забыв о собственных обещаниях больше не прикасаться к Трею даже пальцем, он крепко сжимает того в ответ.       Губы Гвена ищут жаркие губы, но Трей не дает поцелую случиться. Ухмыльнувшись, он прижимает палец к искусанной нижней губе альфы и повторяет вопрос:       — Я тебе нравлюсь? Скажи, я не ослышался?       Сердце Гвена бьется, как заполошное, и он на автомате повторяет:       — Ты мне очень нравишься, — и в ту же секунду Гвена накрывает запоздалое осознание. Трей крутит и вертит головы при дворе стольким сиятельным поклонникам, что его нелепое признание на этом фоне выглядит поистине смешно. И это сейчас настолько развеселило омегу, что он даже решил таким образом разыграть Гвена.       Почувствовав сомнения партнера, Трей вдруг крепко и неожиданно страстно целует в ответ.       Некоторое время они просто наслаждаются теперь уже взаимным поцелуем, который с каждой секундой становится все нежнее и нежнее. Пока наконец не превращается в почти целомудренное касание.       Гвен, застыв в объятиях своего эльфа, все еще не верит сам себе.       Откуда в этом истеричном омеге столько нежности и силы? Гвен делает слабую попытку отодвинуться от вожделенного тела, понимая, что сам уже почти на грани.       Но Трей только смеется, и в какой-то момент Гвен понимает, что простыня между ними давно уже упала вниз. От этой мысли он окончательно теряет последние крупицы рассудка.       — Трей! Что ты делаешь?       Тот ухмыляется:       — И после всего, что было между нами, ты еще смеешь задавать мне подобные нелепые вопросы? Нет, ты точно придурок.       Гвен рычит в ответ и затыкает насмешливый рот грубым поцелуем. В следующую секунду, тело юноши уже летит на кровать, чтобы податливо прижаться к разгоряченному альфе.       — Ну что же, ты сам напросился, — Гвен подминает под себя неожиданно покорного Трея.       Тот хмыкает и сам начинает снимать с него одежду, попутно покрывая поцелуями каждый сантиметр оголяющегося тела. Некоторое время они снова ожесточенно любят друг друга, отдавая дань страсти, охватившей их с головой.       Чуть позже, утомившись, они лежат на разворошенной кровати. Трей больше не отворачивается и не отталкивает своего любовника. Наоборот, он крепко прижимается к его груди, позволяя Гвену гладить свои шелковистые золотые волосы.       — А когда ты понял, что я тебе нравлюсь? — вопрос, заданный тихим голосом, оглушает Гвена похлеще удара в челюсть. Он замирает, пытаясь подобрать слова.       Молчание затягивается, и Трей, нетерпеливо подняв голову, замирает в ожидании.       Разгоряченный после ночи страсти, он выглядит сногсшибательно, и Гвен вдруг с ужасом понимает, что сам он в глазах этого небожителя скорее всего смотрится весьма убого.       От этой мысли все его хорошее настроение улетучивается. Он опускает взгляд.        — В то утро, когда я впервые увидел тебя в окне, — Гвен не видит смысла уклоняться от разговора, хотя не понимает, зачем Трею это знать. Ведь от красивых и изысканных поклонников у того явно отбоя нет. И никто не осмелится пенять первому красавцу двора и внуку короля за потерю невинности.       Тот замирает в его объятиях, но продолжает ластиться, как кот, наевшийся сметаны.       — Я так и подумал, — он смеется. — Ты выглядел тогда, как полный придурок.       Гвен хмыкает в ответ. Это истинная правда. Он и сейчас, скорее всего, выглядит также.       Трей вдруг резко заваливает его на спину, и Гвен непроизвольно выдыхает. Их взгляды встречаются.       В глубине ярко горящих глаз Трея плещется странное, прежде не виденное Гвеном чувство. Трей словно пытается сейчас его загипнотизировать, и мужчина не в силах выносить столь пристальное внимание, отворачивается.       — Что не смотришь? — Трей недовольно бьет альфу в грудь.       Гвен вздыхает. Он боится увидеть свое невнятное отражение в глубине этого чарующего взгляда. Он, словно незваный гость сейчас, и ожидает в любую минуту, что его попросят уйти.       Трей резко поворачивает его голову на себя.       — Раз уж ты взял на себя ответственность за то, что сделал со мною, то будь добр не отворачивайся теперь. Ты же сам это сказал, никто тебя не тянул за язык.       Гвен изумленно выдыхает. Трей почти лежит на нем, и сейчас альфа может чувствовать, как быстро бьется сердце юноши.       — А ты, Трей, — слова все же срываются с губ, — ты что чувствуешь ко мне?       Гвен уже пожалел о своих словах, ощущая, как напряглось на нем расслабленное прежде тело.       Трей приближается еще ближе, по-прежнему не отводя глаз.       — А ты как думаешь, придурок? — их лбы сейчас соприкасаются. Гвен почти не дышит, боясь пропустить даже легкий вздох лежащего на нем юноши.        — Я думаю, что у тебя еще будет большой выбор в будущем.       Наконец произнеся эти режущие внутри его сердца, как кинжалы, слова, Гвен может расслабиться.       Он обнимает Трея, позволяя их губам наконец соприкоснуться, но тот внезапно отстраняется.       — Странно, ты вроде убеждал меня раньше, что не считаешь шлюхой, но, тем не менее, раз за разом демонстрируешь мне обратное.       От напитанных горечью слов веет одиночеством и тихой грустью.       Гвен застывает. И в следующую секунду его накрывает волна осознания.       Вот он, и вот Трей, тихий, покорный, трепещущий в его объятиях от каждого поцелуя и прикосновения.       А он все еще продолжает колебаться, вываливая на голову омеги ворох своих сомнений и комплексов. Продолжая в глубине души считать того капризным пустозвоном.       — Прости, — сегодня он, наверно, побил рекорд по произнесению этого слова.       Трей вздыхает, но снова прижимается к альфе.       — Ты точно придурок, — довольно произносит он, — но отныне ты мой придурок.       От этих слов сердце Гвена подпрыгивает в груди. Он тихо смеется, но сомнения, поселившиеся внутри, начинают потихоньку отступать.       — И кстати, — Трей вдруг ухмыляется ехидно, прямо как во времена начала их знакомства, — тебе еще надо подумать, что мы скажем отцу.