Там среди тысяч моя звезда

оставлю хорошее для тех, кто на грани

— Моргни, если за тобой нужно прислать спасательный отряд. Яку отвечает нервно дёрнувшимся глазом. Суга скорбно вздыхает с экрана ноутбука и откидывается на спинку стула, хрустит чипсиной и поправляет ворот своей потешной пижамы в злых гусях — у него уже за полночь, а вот Яку ещё придумывать, что готовить на ужин. За окном во дворе надрывается сигнализация чьей-то машины. Из туалета до кухни доносится шум смыва соседского унитаза, этажом ниже кто-то с завидным упорством бьётся головой об стены. В комнате над чем-то ржёт Лев — то ли преодолел языковой барьер и стал понимать шутки в телепередачах, то ли просто уже сошёл с ума. Яку прикидывает, на каком уровне поехавшей крыши в данный момент находится он сам. Он уже месяц как живёт в Екатеринбурге, и как-то так вышло, что к съёмной квартире и к его новой волейбольной команде бонусом шёл абонемент на ежедневные цирковые представления. И ему надо бы уже выпасть из ступора и ответить Суге, что он в порядке, пока тот всерьёз за него не забеспокоился — а беспокоиться стоит. Цирк начался ещё в Токио, на следующий день после пьянки с Куроо. Сам собутыльник свалил где-то часов в десять, налепив с какого-то перепугу оладьи на завтрак и сорвав на кухне кран. Яку в пустой квартире пялился в присланные ещё ночью сообщения от Льва, осознавая с ужасом, что на утро они никуда не исчезли и не померещились ему спьяну. Если верить сообщениям, то Лев в какой-то степени ебанулся — иначе не объяснить, зачем он вдруг надумал ехать вместе с Яку в Россию. Причиной такого решения он вроде как назвал то, что он Яку так-то любит — тяжело, ситуацию это никак не спасает, данный печальный факт только добавляет ему очков к ебанутости. А в полдень Лев заявился сам. Загадочный до трясучки, настораживающе серьёзный и явно собирающийся с мыслями, уселся рядом на диван и сцепил руки в замок, даже вдохнул глубоко перед речью — напрягало страшно, Яку аж толстовку накинул поверх майки, словив неприятный озноб. А потом Лев выдал истории одну восхитительнее другой. Оказывается, мама Льва родом как раз из Екатеринбурга, и в Екатеринбурге до сих пор живёт её мама, и Лев вчера порадовал свою семью радостной вестью, что уезжает на мамину родину сопровождать своего школьного друга — господи, они либо реально до сих пор не поняли, либо притворяются — и заодно повидать бабушку, перед которой в последний раз представал лет в десять. И от Яку все эти чудесные факты он всё это время держал в секрете, пока разведывал обстановку, выяснял через Алису какие-то вопросы и разбирался с документами, гуглил и проводил захватывающие исследования, подготавливал родителей и настраивался морально сам — в общем, втихаря и по-взрослому тоже готовился покинуть страну. Яку под весь этот потрясающий рассказ скурил три подряд и смотрел на Льва с таким уровнем обалдевания, будто тот успел на его глазах отрастить себе рожки или щупальца, размножиться на хоровод самих себя, но крошечных, и окраситься в горошек. — И что ты там делать будешь? — только и мог он тогда спросить, с запозданием обрабатывая вываленный на него поток новостей. Лев в ответ опустил голову, повертел в руках зажигалку Яку и пожал плечами. — Буду с тобой. А с остальным как-нибудь решится. Яку понятия не имел, каким таким волшебным образом у Льва что-то там решится. Но от мысли, что в этом самом пугающем “там” они будут вместе, выживать в чужой стране и что-то на пару чудить, стало так одуряюще тепло, что Яку не смог даже попытаться отговорить Льва от безумной затеи. Видимо, они оба ебанутые. Хайбы на решение Льва о переезде в Россию отреагировали шоком, но всё обдумали-переварили и в итоге согласились его отпустить. Яку не стал шутить, что семейство просто радо избавиться от своего младшего, потому что знает прекрасно — родители Льва обожают, и их готовность поддержать выкрутасы сына вызывали у Яку очередной приступ восхищения и уважения. Яку не до конца осознавал, что вообще происходит и зачем. Внезапно добавившийся в его переезд попутчик по сути перевернул всё с ног на голову — а ещё возникли определённые вопросы у отца. — Что это за друг такой, который всё бросит и переедет следом за тобой чёрт пойми куда, просто чтобы тебе не было скучно? Яку обрадовался, что разговор был телефонный — спектр эмоций на лице и прикусывания губы в попытках выкрутиться выдавали его до смешного очевидно. — Очень хороший и преданный друг? Отца его слова как-то не впечатлили — Яку вроде даже услышал скептичный смешок. — Твоя мать тоже сбежала с русским. Это я так, к слову. Яку тогда будто удар молнией словил. Стоял парализованный и смотрел на отражение лампы в черноте незавешенного окна, даже не сразу понял, что на том конце с ним уже попрощались и сменили голос на короткие гудки. А потом был целый драмтеатр с провожаниями и слезами в аэропорту, с аномально шумными Хайбами и сурово пыхтящим Яку-старшим, который снизошёл до прощальных объятий. Притащилась зачем-то бывшая Нэкома, и Яку на сентиментальном порыве перецеловал всем щёки под строгие отцовские взгляды. Куроо, как и положено предводителю клоунов, до последнего не знал, что Лев уезжает с Яку, и когда он собрал наконец-то картинку воедино, то словил приступ немого шока вперемешку с временным параличом, чем Яку и воспользовался, схватил чемоданы и Льва под локоть и умчался на регистрацию рейса. Как сказал потом Кенма — Куроо в ту ночь так и не уснул. В самолёте Яку засел за разговорник и на самоорганизованном экспресс-курсе пытался выучить базовые фразы, пока Лев в соседнем кресле складывал мусор в ямки для стаканчиков и сморкался. — Ты за полёт хочешь выучить язык? — поинтересовался он, стряхивая со штанов крошки от бутербродов. — Я не хочу обосраться прям на выходе из аэропорта и не знать, как двух слов связать. — Ну туалет-то мы уж по указателям найдём, чё ты. — Я говорил фигурально, не бубни. — И я-то уж смогу поговорить за нас двоих. — Я в тебе не сомневаюсь, ты на трапе рот откроешь и уже нас опозоришь. — Никакой веры в меня, ясно. — Ты в слове “здравствуйте” делаешь четыре ошибки, причём каждый раз новые. — И вообще в аэропорту тебя встретят, чё ты переживаешь. — А потом? Кто-то за ручку будет нас водить и всё нам переводить? А в команде я через гугл буду со всеми общаться? Я буду учить русский, Лев, о другом и речи нет. — Ты же ебанёшься. — Коть, это моя миссия. Куроо сразу сказал, что просто не будет, что про японский можно забыть сразу же, как только шасси самолёта коснутся посадочной полосы екатеринбургского аэродрома. Английский ещё как-то выручит — но точно не в магазинах и не в очередях в поликлинику, да и сокомандники вряд ли будут постоянно напрягаться ради иностранного новичка. — Тебе ж только повод дай попиздеть, вот увидишь, ты на стенку полезешь, — предупреждал его Куроо, тряся с мудрым видом пальцем, обклеенным пластырем в клубничках. — Ты не выдержишь невозможности открыть пасть и поучить всех жизни и в итоге засядешь учить язык, на котором тебя будут слушать и понимать. И соболезную тебе заранее, чё уж там. Ну и верю в тебя, боже, конечно же я в тебя верю. Яку фыркает себе под нос — пусть Куроо не выёбывается тем, что так хорошо его знает. И Яку понимает, уже в этом кресле чует, что простой жизни ему не будет, но он и не полез бы туда, где всё легко и по щелчку пальцев. Волнующее предвкушение вместе с предчувствием надвигающейся неминуемой задницы, и Лев не перечит, Лев всегда на его стороне, Лев рядом — и это как вместо спасательного жилета. В аэропорту их встретили два представителя региональной волейбольной ассоциации. Яку обменялся с ними рукопожатиями и облегчённо выдохнул возможности говорить по-английски, потому что он, конечно, хоть и крутой, но даже у него не получилось выучить за перелёт весь русский язык, а английский правда выручал — у Яку ещё в школе на пару с Куроо были по нему высшие баллы. Лев держался рядом — молчаливо и загадочно, создавая ложную ауру воспитанной интеллигенции, и Яку мысленно молился, лишь бы он не раскрыл рот. Яку вроде пообещали, что сильно мучить с дороги его не станут, но в итоге разговаривать пришлось много, и Яку после двенадцатичасового перелёта соображал и отвечал то ли на остаточном адреналине, то ли на последнем издыхании, попутно выцепляя за окнами виды города и не выпуская наружу самолётную еду, пока его благополучно укачало в машине. Лев был неизменно рядом — Яку пока ещё даже не представлял, насколько это будет его спасать. А потом случилась бабушка Варвара — трогательными объятиями и поцелуями в щёки прямо с порога, надушенным нашейным платком и запахом пирожков, потоком незнакомых слов вперемешку с всхлипами и каким-то совершенно одуряющим и ранее неизвестным ощущением тепла и дома. Яку мог ещё понять такой её наплыв любви к родному внуку, который согнулся в три погибели, лишь бы бабушка дотянулась до его щёк, но почему вдруг его — совершенно чужого человека — так рады видеть и заранее так обожают — загадка, которая в гудящей голове никак не укладывалась, но грела. Чёрт его знает, что это за чудеса и что за подгоны небес, но бабушка Варвара по профессии оказалась преподавательницей английского в институте, а потому попросила мальчишек не мучить ни себя, ни русский язык, и разговаривать с ней на английском. Льву легче жить не стало, а вот Яку влился быстро и хоть перестал чувствовать себя затюканным заикающимся щенком на грани истерики. — Я ждала приезда одного чудесного мальчика, а получила сразу двоих, — растрогалась она, и Яку тогда хотелось уткнуться в её плечо и прореветь до заката, а когда его усадили обедать, он и вовсе почти поверил в рай на земле. У Льва же с раем было проблемно — по виду он пока больше страдал, пытаясь вклиниться в разговор и судорожно перебирая в голове накопленные словарные запасы. Лев, у которого от растерянности и эмоций даже с японским порой бывают проблемы, ловил сейчас кризисы из-за свалившихся на голову ещё двух языков, на которых нужно успевать соображать. Но бабушкины котлетки как-то быстро привели его в чувства, а ещё он не мог не лыбиться с того, что при нём похвалили Яку, и у него так-то сомнений не было, что его бабушке Яку понравится, он за своим фильтром бесконечного обожания вообще не принимает мысли, что Яку кому-то может не понравиться, и он как младшеклассник, приведший за ручку друга со двора к себе в гости — дитё очаровательное, с годами так и не меняется. И Яку как-то неизбежно подвис, засмотревшись на его улыбку, зацепился за осознание, что вот они здесь, в чужом и неизвестном, вдвоём и неделимо, и Льву ведь тяжело, но он старается, до отчаяния желавший оказаться здесь и сидеть рядом, смеяться и незаметно хватать за руку под столом. Хороший мой — зачем ты поехал со мной? — Эй! — Суга щёлкает с экрана пальцами, и Яку невольно дёргается. — Как слышно, приём! — Я здесь, я в порядке, — отзывается наконец-то Яку и достаёт из-под крышки сосиску, оставшуюся в тарелке ещё с обеда. — Что-то непохоже. Очень холодно у вас? — Ну у нас в квартире уже включили отопление. — Не запарился? — Суга, я в августе сидел дома в пледе. — У тебя на ужин сосиска? — Нет, это обеденная сосиска. На ужин я ещё ничего не придумал. Закажем что-нибудь, наверное. — Ты прям по телефону уже разговариваешь? — Нет, через интернет. По телефону я зато звонил и просил отрегулировать нам доводчик, чтобы нам не ссали в подъезде. — Я не понимаю, о чём ты, но ментально я с тобой. — Лев кстати думает устроиться в доставку. — А Лев думает, кто его будет по всему городу искать потом? — Мы в первую неделю здесь пошли исследовать наш район и потерялись в каких-то гаражах, это была кстати одна из самых романтичных наших прогулок. — Ты Льва по гаражам таскаешь только, или у вас бывают ещё какие-то культурные мероприятия? — Мы любим гулять по набережной. — О, культурно. — Мы там колбасу ели прям из пакета, не нарезную, а тупо палку кусали по очереди, представляешь. — Ворованную? — Что? Нет, боже, в магазине купили. Мы не настолько одичали. — Ну так и как в итоге? — Суга наклоняется ближе к экрану и обнимает подогнутую ногу. — Тебе там хоть нравится? Яку честно не знает, не задумывался и не спрашивал себя — он просто здесь есть и пока не вписывается. Чужой новый мир, не умолкающий на незнакомом языке и исписанный кириллицей вместо привычных кандзи, серые своды с мазками облаков, дом смотрит окнами в такой же дом, тёмный двор и лай бездомных собак, продрогший монохром в оттенках осенней тоски, по календарю до зимы ещё не скоро, но она как-то без спросу и подкожно, стоит августу досчитать до полуночи свой тридцать первый день. — Я вывезу, не переживай, — отвечает Яку — обещание самому себе под свидетельством собеседника за километры отсюда, недоеденной сосиски и гудящих труб. — Знаешь, типа, где-то там для каждого горит очаг — вот и я найду свой. Суга слушает внимательно и с улыбкой кивает — не сомневается нисколько, верящий бесконечно, и так далеко его плечо, в которое тянет уткнуться сопливым носом. Яку вывезет, он отыщет своё и себя, он не зря. Пусть и — как предупреждали — ни черта не будет просто. Своей новой команде Яку даёт понять сразу — он пришёл сюда для того, чтобы надирать задницы и срывать восторженные охи. Если Яку в чём-то и уверен на все сто, так это в том, что он охуенный либеро — любые сомнения на этот счёт он вышибает из чьей-либо головы на первой же тренировке. Подачи противостоящего ему аса он отбивает виртуозно — тренер довольно кивает, сокомандники переглядываются и улыбаются, а капитан выдаёт восхищённое “вау” и потирает предплечье, будто сгоняет мурашки. Яку не пытается красоваться — я не выёбываюсь, я правда охуенный, как сказал он однажды Куроо, и тот в ответ закатил глаза — и в спорте он остался не ради обязаловки, а потому что в игре чувствует себя отвратительно живым — поле и мяч, естественная среда обитания, ради неё-то всё и затевалось. Капитан и тренер говорят с Яку на английском — внутри что-то едва ощутимо скребётся от мысли, что он приносит дискомфорт и напрягает людей, и Яку и сам бы хотел заговорить на их родном по щелчку, но увы. Трое из команды в самом начале поприветствовали его на японском, и Яку пометил себе в голове — анимешники. Но в игре языковые барьеры стираются, да и в целом первая встреча проходит душевно, и Яку почти успокаивается, что катастрофичной пропасти не будет, что клеймо новичка-чужака с него быстро сойдёт и не будет душить, как ожидалось. Яку по итогу в команду вливается — но только на поле. В раздевалке его будто отрезает от остальных — пока сокомандники беззаботно обсуждают что-то повседневное и шутят, Яку улавливает по паре слов на предложение и никак не выстроит контекст, отмалчивается и безучастно переодевается в своём углу. Яку головой в последнее время не бился, не преисполнялся и суперспособностей в себе не обнаруживал, так что с русским пока идёт туго, но он старается. Из вариантов, с кем можно потренировать диалоги, у него только Лев, но его слушать невозможно, хитрожопый засранец упрощает себе жизнь самым наглым способом. — Чё за срань, Лев, а ну-ка спрягай глаголы. — Мне западло. — Ты охерел? — Ну я же использую неопределённую форму, почему её недостаточно? — Сам ты неопределённая форма, блин, вот тебе самому не стрёмно? — Зачем напрягаться, если люди и так улавливают смысл? — Я тебе сказал, мы не будем позориться. Спрягай и склоняй, иначе поедешь обратно. Вечером кстати проверю у тебя падежи, готовься. Бесит ещё, что Куроо оказался прав — распиздеться хочется страшно, а возможности нет. Причём Яку не сказал бы про себя, что прям уж общительный, просто загоны разрастаются как чёртова опухоль, когда все вокруг на одной волне, а он — угрюмым молчуном на отшибе. Но и не насрать ли? В конце концов, он сюда приехал не фенечками дружбы обмениваться, а играть в сильной команде, и важнее всего выстроить связи на поле, понимание друг друга в момент игры на долях миллисекунд и на уровне рефлексов, хотя и хочется, конечно, чтобы и за пределами спортзала что-то связывало и роднило, но это уже какой-то детский сад — как с Нэкомой в его жизни уже не будет никогда. В общем, Яку плевать. Ему некогда грузиться обидками новичка-одиночки, он на такой ерунде зацикливаться не будет. Поэтому только об этом он и бубнит Льву, когда они на Театральной сидят на ступеньках у фонтана-шарика, шуршат обёрткой фастфуда и руками отгоняют слетающихся на крошки голубей. — Прикинь, они в раздевалке будут говорить гадости про меня, а я даже знать не буду, — ворчит Яку, шипит сквозь зубы и пальцем стирает капнувший на колено барбекю. — Вот когда вы про меня в раздевалке говорили гадости, я всегда знал. — Серьёзно, как же меня напрягает их бубнёж крысиный. — Ну если бы речь шла о тебе, то звучало бы твоё имя? — Они ж не такие тупые, по-любому как-то шифруют. — Да наверняка они вообще про кого-то другого сплетничают. — И? Я хочу понимать и быть в курсе всех сплетен. Лев сочувствующе вздыхает и подставляет руку под разваливающийся сэндвич. У них сегодня проводы Шарика — фонтан отключат завтра, будут чистить к зиме, сольют воду и уберут форсунки, но струи уже не бьют, гладь неподвижна и топит в себе отражения, а в первые дни их приезда Лев обрызгал тут себе шорты. — Слушай, — тюкает Лев локтем. — Если тебе нужно больше практиковаться, то разговаривай со мной. Я тоже заодно подтяну. — Штаны вон подтяни лучше. — Ну послушай меня. — Ты ж говорил, тебе западло спрягать глаголы. — Я проспрягаю их ради тебя. — Полегче, озорник, ты ещё мне три рода существительных просклоняй с одного раза без ошибок, и я разденусь. — Вот ты всё хохмишь, а я ведь серьёзно настроен тебе помогать. — Я очень тронут, что ты решил ебануться со мной вместе. — Всё, решено, буду с тобой тренировать язык. Яку застывает с раскрытым ртом, до которого так и не донёс булку, приподнимает бровь и смотрит на Льва со смесью заинтересованности и обречённости — фирменный этот взгляд, натренированный ещё со школы. Лев на пару секунд уходит в режим перезагрузки. — Я прокрутил в голове то, что я сейчас ляпнул, и я в ужасе. — Давай договоримся, что ты никогда не будешь открывать рот на людях, и тогда у нас с тобой всё получится в этой жизни, — Яку похлопывает Льва по плечу и воздерживается от тяжёлых вздохов — в свои слова о светлом будущем порой так легко верится, а иногда смешок пробирает от самонадеянной ереси. Небо темнеет, на площади зажигают фонари — расплываются и обрастают лучами, если сощуриться. Берег по ту сторону реки рисуется чернильными силуэтами, первые огни стекают рябью на зеркальную гладь, площадь сползает к набережной бетоном в граффити, рассыпанными по скамейкам молодёжными кучками и оттачивающими трюки шумными скейтбордистами. От площади тянется аллея, по ней идти неспешно и выпадать из понятия времени, аллея обрывается декоративной аркой из переплетённых ветвей, и у Яку что-то один раз под ней кольнуло, пронеслось отсветом фонаря и стрельнуло на вдохе, и рука в руку вцепилась сама, озябшие без перчаток пальцы сплелись с такими же ледяными, и как-то задышалось иначе, и что-то несоизмеримое отпечаталось в раздробленной секунде вечера. — Ты запишешь меня в парикмахерскую? — Лев не перестаёт заставать врасплох. — Ты ж язык собрался тренировать, вот звони и записывайся сам. — Ладно, бабушку попрошу. — Вот не стыдно тебе? Не дёргай бабушку, я сам тебя запишу. — Здорово, у меня будто две бабушки. Яку обещает себе выгнать Льва из дома, если его как-то уродски подстригут — трагичный опыт уже имеется, у него так в средней школе понравившийся мальчик неудачно постригся и покинул его сердце незамедлительно. И да, без хлопот никуда — Льва надо стричь, Льва надо кормить, Льва наверняка от чего-нибудь придётся лечить, и Яку ещё в Нэкоме обнаружил в себе потребность заботиться — что-то среднее между материнским инстинктом и готовностью приютить всех брошенных котят в округе — и теперь, без выводка кохаев и одногодок-шалопаев, потребность оберегать и воспитывать никуда не делась и обрушилась на одного балбеса, так безрассудно решившегося остаться рядом. Льву всё не сидится — не как у Бокуто, конечно, но тоже как будто пропеллер в заднице. Он машет зачем-то рукой — с запястья слетает браслет на ремешках и благополучно улетает в фонтан, прокручивается в воздухе и картинно бултыхается в воду. У Яку есть вопросы, но задавать их ему лень. Он провожает утонувшую цацку скорбным молчанием и тянет из трубочки молочный коктейль. — Как говорит Матсукава из Сейджо — помянем. — Всё нормально, я достану. — Ты-то да, кого угодно. — Блин, — Лев неуверенно тянет руку в воду. — Не упасть бы. — Если падать, то вместе, — Яку приподнимается следом за ним и судорожно хватает за край куртки. — Блять, Лев! Еблан, твою мать! Лев поскальзывается на мокрой ступеньке, удерживается чудом, но выдаёт такой опасный выверт, что Яку в него вцепляется до побелевших костяшек и сам едва не летит за компанию вниз. Лев плюхается в фонтан коленями, мочит штаны — у него здесь какое-то заколдованное место, Яку больше сюда с ним не пойдёт — вылавливает из воды браслет и довольно хрюкает. Яку за шкирку вытягивает его обратно, сажает рядом и наконец-то выдыхает. Косится на Льва, отряхивающегося и давящего смешки. На этого чудилу, полезшего однажды доставать котёнка с дерева и едва не угробившего попутно Кенму. Или как он чуть не провалился в какой-то зачуханный сарай, на крышу которого попёрся спасать птицу с подбитым крылом. И как он срывается порой вперёд, как огромный щенок с поводка, мчится куда-то и оборачивается, опомнившийся и протягивающий руку, чтобы не потеряться в толпе, не потеряться по жизни. Представь просто на секунду, что вот он ты — и вдруг без него. И становится жутко, будто рёбер поубавили и пустоту прошили сквозняками — Яку подёргивает плечами и застёгивает рывком куртку, спасаясь от налетевшего озноба. — Якуш, а фигурки с Кимецу пришли вчера? — Сходи на склад и сам посмотри, я тут ебусь с плакатами. Генка страдальчески хнычет. Откладывает телефон, поднимается с кряхтением со своего любимого стула и бредёт до склада. Что-то там бормочет ещё по пути, мол, неправильный им какой-то японец достался, вредный и грубый, ещё и русский учит только ради матов. Яку разминает спину, пыхтит и продолжает всовывать новые плакаты под прозрачную плёнку, заполняя папку. Лев всё-таки устроился в доставку — говорить по минимуму, не есть по дороге чужую еду, изучать город и открывать новые места, забирать деньги и с пожеланием хорошего дня удаляться прочь. Яку покивал и согласился — да, в доставке удобно, одинаковый набор из пары фраз, никакого напряга, пошёл ты нахер, языковой барьер. А сам устроился в аниме-магазин, где трепаться приходится постоянно — вот такой вот Яку клоун, и красного носа с огромными башмаками не надо. В магазин влетает Катюша — как фонарик в своём красном худи, с увешенной значками сумкой через плечо, в брызгах от луж почти до колена — утыкает руки в бока и хищно оглядывает шебуршащих коллег. — Доели уже небось всё, крысы? — В холодильнике твоё добро, никто даже не трогал, — отмахивается от неё Генка, плюхается на стул и утыкается обратно в телефон. Катюша недоверчиво сопит. Скидывает капюшон, встряхивает рыжиной наспех подколотых волос и поддувает чёлку. — И молчат оба, главное, пиздюшины две, Соня не позвонила бы, хрен бы я вообще узнала, — возмущается она, ушагивая в каморку. — Я сюда мчала и прям видела, как вы тут хомячите сидите. — Мы подумали, что глупо вырывать тебя в твой выходной, — Яку вяло пытается оправдаться. — Я тебя умоляю, я с того света вернусь, если узнаю, что мне кто-то оставил еду. У Катюши вчера был день рождения, а сегодня в её отгул пришла Соня и принесла домашние вафельные палочки, не застала именинницу на рабочем месте и оставила подарок в холодильнике. Генка вроде порывался утащить одну, но страх перед пинками и выкрученными ушами взял верх, и в холодильник он так и не сунулся. Устроился сюда Яку случайно. Перевёл на входе накаляканное фломастером объявление о поиске продавца, решил заглянуть просто из любопытства и зашёл как раз в момент, когда Генка застрял пальцем в термокружке, а Катюша с хрюканьем снимала его беду на телефон. Яку молча подошёл к прилавку, и Генка жалобно протянул ему застрявшую руку — мы не знакомы, но спаси. Яку подумал с секунду и полез в сумку, достал купленное домой жидкое мыло, выдавил немного Генке на палец и прокрутил туда-сюда кружку. Генка зажмурился и выдернул руку, хохотнул и в восхищённом неверии потряс в лицо Яку освобождённым средним пальцем — Яку радостно закивал в ответ и попросился на работу. Собеседование двинулось не сразу. Яку выкручивался как мог и что-то натужно бормотал на русском, но Катюша снизошла как подарок небес и предложила перейти на японский. Генка пока ничего не предлагал, наблюдал и слушал со стороны, дуя периодически на пострадавший палец, а потом резко хлопнул ладонью по столу, рявкнул “ты принят”, поднялся со стула и ушёл в туалет. Так и завязался очередной цирк. С Катюшей Яку сдружился с первых дней — мелкая и дикая, будто его потерянная двойняшка, смешная и вечно что-то жующая, страшно обрадовавшаяся возможности попрактиковать японский с настоящим японцем. Яку же учится от неё русскому, на русском также приходится общаться и с Генкой, потому что Генка на японском знает только отдельные слова и запомнившиеся из аниме фразы и не может в разговорную речь, но Яку тем и лучше — хотел учить язык, вот пусть и постигает напрямую с носителем, хоть и сомнительным. Катюша забирает пакет с палочками, кидает на прощание знак мира и звякает на выходе подвешенными колокольчиками. Яку отвлекается и достаёт из кармана телефон, открывает сообщение от Льва и смотрит на фото потешного шпица в дутых штанишках, которого Лев встретил по пути на адрес. А чуть позже в магазин приходят Антон Викторович и Серёженька — как всегда в полицейской униформе, вырвались прям с патруля или просто про него забыли, оглядывают заставленные полки и одновременно дёргаются к стенду с дакимакурами, о чём-то перешёптываясь. Яку помнит, как пересрался в первый раз, когда они зашли — сразу в голове замигало паникой, что это за ним, что его депортируют или арестуют за ворованную колбасу, хотя никакой колбасы он не воровал. Катюша тогда быстро сообразила и успокоила: — Не ссы, это свои. И оказалось, что они прям свои-свои. Антон Викторович стабильно скупал мерч и следил за новыми поступлениями коллекционных фигурок, а Серёженька приходил прикупить пару значков и полистать яой. Антона Викторовича так представила Катюша, Серёженька назвался Серёженькой сам. Про возрасты Яку не спрашивал, знает только, что Антон Викторович и Генка вместе учились — где-то двадцать восемь ему, получается — а Серёженька вроде как ровесник Яку, если не младше. Серёженька при знакомстве поприветствовал Яку тягучим “коничива-а-а”, Антон Викторович же просто сдержанно кивнул, и дальше оба обращались к нему только на русском — и Яку пришлось подстраиваться, учиться понимать на слух и сходу отвечать, на космической скорости перебирая в голове разрастающийся с каждым днём словарный запас, и вместе эти двое складывались в особую лингвистическую катастрофу со своими вычурными ругательствами и сленговыми словечками, к тому же оба вечно каламбурят, а то и вовсе выдумывают свои собственные слова, но здесь их даже Катюша с Генкой не всегда понимают, так что Яку не напрягается, постепенно утаскивая в свой запас особо понравившиеся речевые обороты и обзывательства вроде “всратыша” и “лохматой чепухи”, уже заранее зная, кого именно наградит позаимствованными обращениями. Антон Викторович с мрачным видом подходит к кассе — лёгкий шлейф невыветрившихся сигарет, стаканчика кофе было явно мало, чтобы проснуться и улыбаться новому дню — всовывает в карманы руки, как какая-нибудь шпана, и хрипит севшим от простуды голосом: — Я за товаром. Генка хмыкает, встаёт нехотя с нагретого места и уходит на склад. Возвращается с пакетом, в котором две коробочки — фигурки из новой серии, чибики на сладостях, кто на пончике, кто на крендельке — ставит пакет на прилавок и отступает на шаг назад. Антон Викторович хмурится, пальцем поддевает ручку пакета и кивает на коробки. — Вскроешь? — Я охуенно всё запаковал, не смей. Антон Викторович задумчиво щурится. И принимается сдирать с коробок скотч. Генка разочарованно цокает и обменивается с Яку тяжёлым взглядом. Яку сочувствующе пожимает плечом, не отрываясь от папки с плакатами. — Сразу предупрежу, фигурок с шоколадной прослойкой не было, — бурчит Генка. — Ты ж чувырла, ты обещал шоколадную! — Антон Викторович злобно шуршит кульком. — Ограниченная серия была, нет их уже нигде! Тебе какая разница, ты их лизать что ли собрался? — Без шоколада они смотрятся всрато! — Сам ты всратый! По карте или наличкой? — По карте, соси жопу! Генка с презрительным фырканьем пробивает чек. Антон Викторович подносит карту к считывателю, дожидается пиканья и убирает обратно в карман, раздербанивает одну из коробок и достаёт фигурку — повертеть в руке на свету и оценить на всратость. Серёженька в их несерьёзную грызню не вмешивается, стоит перед стеллажом с нендроидами и грустно вздыхает. — Хватит там сопеть, всё стекло мне щас запыхтишь, — недовольно окликает его Генка. — Но это же Когами. — Тогда понимаю. — Но охереть, семь косарей… — Мы тут делаем серьёзные деньги, малец. — Хотя блин, у него есть сменный голенький торс. — Уже только за это можно считать этого нендроида бесценным. — И маленький автоматик. И сижка. — У тебя вон настоящий такой есть. Генка машет рукой на возящегося с коробочками Антона Викторовича. Серёженька задумчиво оглядывает предложенный вариант — тоже, видимо, оценивает на всратость, но как-то не находит, к чему придраться. Бубнит Генке в ответ: — Херовый из тебя торгаш. — А чё мне тебя разводить, я знаю, что ты бомж. Серёженька выпячивает губу — тоже вечный подросток, у Яку такой же дома живёт, аж материнский инстинкт просыпается и ноет. Серёженька вообще мутный, вечно что-то замышляет будто, подозрительный даже, если не знать, что он просто с придурью. Катюша ему как-то руки заламывала, решив, что он украл брелок, а Антон Викторович тогда сказал, мол, он да, он может, вы за ним следите, а я пока плакаты полистаю. Доблестная екатеринбургская полиция, мать их. Полиция наконец-то уходит, но не до конца — в магазин потянуло сигаретами, и Генка рявкнул Антону Викторовичу, чтобы хоть дверь прикрыл, если надумал покурить на крыльце, а то развонялся тут. Чуть позже приходят две девушки. Бродят и изучающе оглядывают стенды, хихикают интеллигентно и сдавленно хрюкают, тыча пальцем во что-то на витрине. Яку эти звуки уже знает — молодцы мы, значит, богатый ассортимент у нас, покупатели находят то, что искали и чего просила душа. Яку замечает, что они целенаправленно подбирают сочетание двух определённых персонажей — вас понял, хитрожопые, сейчас всё будет. Отходит к стенду со значками, откалывает один, забирает с собой ещё плакат из стопки, которую не успел разложить в папку, и возвращается к прилавку. — Если ищите конкретно этих двух вместе, то есть вот такой плакат с ними, — он разворачивает плакат перед дамами, на что те восхищённо ахают и хитро переглядываются. — И вот такой вариант значка есть, гляньте, — Яку оборачивается на Генку, чтобы помог сформулировать ртом. — А да, зацените, — помогает Генка, подхватив посыл. — Вы взяли вот такие два в профиль, а здесь вот профиль отражён в эту сторону, чтобы они каждый со своего значка друг на друга смотрели. Девушки в восторге. Яку молча кивает Генке — спасибо, а то бы я мозг сломал выразить мысль вслух. Генка возвращает кивок и добавляет тихо — клиентоориентированность, хвалю. Покупательницы расплачиваются, наперебой благодарят и поглядывают всё на Яку, улыбаются и чуть ли не пищат, даже на выходе оборачиваются и машут. Может, удивляются, что парень помог им двух нарисованных пацанов сложить в парочку? А что плохого, почему бы и нет? Серёженька вон вообще подходил с томиком яойной манги и спрашивал, есть ли вариант с рейтинговой главой без цензуры, и Яку смотрел на него невпечатлённый, попросил угомониться — смышлёный мальчик, додумаешь, где надо, сам. Яку успел ещё заметить, что иногда покупатели прям чуть ли не с порога уже смотрят на него — как будто знали, что он здесь, будто ради него и шли. Глупости, наверное, но кто их знает, может, он уже что-то вроде знаменитости, хотя он вроде гражданством не светит, но вдруг это Генка прорекламировал — у нас тут настоящий японец в магазине с японской тематикой, прикольный такой, ещё и поматерится сочно, если что-то уронит или касса заглючит. Яку решает спросить напрямую, пока Генка всасывает на весь магазин клубничное молоко. — Скажи, ты взял меня сюда работать, чтобы я покупателей завлекал? Я что-то типа маскота, да? Генка лупит вечно сонные глаза, жуёт изгрызенную трубочку. Коробочка вся скрюченная, пустая давно, питья осталось на самом дне если только. — Я взял тебя на работу, чтобы с тобой дружить. Потому что ты клёвый. Яку недоумевающе морщится. Прокручивает в голове по кругу, точно ли понял и перевёл, молчит, щипает себя за согнутый локоть, глазами мечется по полоскам линолеума. — А чё на меня тогда пялятся все? — Блин, ну ты симпатичный? Милый даже? Вот пристал, ты посмотри, ещё на комплименты напрашивается. Яку прикусывает щёку, чтобы улыбка дурная не разъехалась. Чувствует неловкость, но какую-то такую уютную и греющую. Смешной Генка. Дурной такой и добрый страшно, напоминает ленивого лохматого пса — как огромный белый самоед Катюши. А вообще напоминает чем-то Куроо — тоже живёт с какой-то наивной верой в людей. Мира во всём мире хочет, сдружить всех между собой, как в детском саду, и чтоб со стула никто не сгонял, и едой не делиться. И наверняка тоже создаёт ложное впечатление у тех, кто его ни черта не знает. Про Куроо чужие думают, что он мудак какой-нибудь с выебонами, а он для их с Кенмой кошки связал свитерок. Господи. — И смысл нам сюда кого-то завлекать? У нас и так прёт, — Генка встаёт и с шипением прогибается назад в спине — сборище пенсионеров, у Катюши вон на прошлой неделе шея не поворачивалась, продула где-то, а у Яку бедро ноет после тренировок. — Пробовал я заманивать, нарядился как-то в костюм горничной и в кошачьи уши. — И как, приманил кого-нибудь? — Ага — мужиков из проверки на пожарную безопасность. Яку прыскает. Плетётся за Генкой, который потащился со связкой ключей к одному из стеклянных шкафов. — Катька тогда отлучилась как назло, я как еблан тут ходил в платье и показывал, чё у нас по сигнализации и запасному выходу, — Генка открывает дверцу, поворачивает фигурку другим боком. Видимо, бесился с ракурса, а подвинуть было лень. — Но ничё так прошло, даже уши у меня купили в итоге. Яку трёт пальцем пятно на стекле, натягивает на кулак рукав и протирает им. Надеется, что ему платья надевать не придётся, хотя ему так-то плевать, главное, чтобы руки при себе держали. — Ты извини, что я говорю с тобой мало, — Яку прикусывает губу и старается не мямлить. — Мне пока трудно ещё. Мычу много, слова подбираю, раздражаю. — Зато маты у тебя сходу выскакивают, как родные. — Нет, ну… Извини всё равно. — Дурачок, ты гордиться собой должен, что такой сложный язык учишь, и не зассал ведь, — Генка поправляет покосившиеся ценники и тюкает пальцем угрюмую чиби-мордашку парнишки из аниме, которое Яку всё никак не посмотрит. — Ещё распиздишься, вот увидишь. Генка треплет Яку по голове, вздыхает о чём-то своём, запирает шкафчик и идёт обратно на стул, шебуршит под прилавком своими запасами сладкого и достаёт чупа-чупс. Катюша оттуда ничего не таскает, она больше по булочкам, а Яку Генка угощал лично, делился батончиком и ирисками. Яку как раз вытаскивает одну из кармана и сжёвывает, пока разглядывает скрытые за стеклом полки. Хеталийскую серию почти всю раскупили, остался только неприкаянный канадец, но ничего, его тоже купят, вон у него даже медвежонок в руках на магните. И Яку думает, что так оно и будет — ох уж он и распиздится, то ли ещё будет, ой беда, его обратно в Японию отправят силой, лишь бы заткнулся. День хороший. И дальше всё будет хорошо. — Какие ж ебалаи они все, боже мо-о-ой. — А ты в этом дурдоме головой не поехал бы? — У меня и в жизни проваливаются попытки побыть голосом разума, а тут я бы от безысходности начал творить ересь. — Все побежали, и ты побежал? — Скучно оставаться самым адекватным, когда все ебанулись. Хорошо лежим, думает Яку. Вечерние валяния на вечно разложенном диване под одеялом за просмотром Дирка Джентли. На полу разбросаны обёртки из-под готовой еды, хотя днём намечалась домашняя пицца, но приступ лени у Яку и необычная вялость Льва поменяли планы на ужин. На экране сцена в машине, полковник приказывает молодому сержанту Фридкину, глядящему в прицел винтовки, не стрелять. Фридкин отвечает, что приказ понял. И стреляет. Получает подзатыльник. Говорит невнятно из-за жвачки во рту, не понимает сложных слов и смотрит щенком. Яку глазам не верит и едва не плачет — это же мы, господи, один в один в школьные годы, балбес без башки и заебавшийся дед, мы идеальные. Зажимает ладонью улыбку, чтобы не ржать и не объясняться перед Львом, и сдавленно зевает, разморённый уютным полумраком комнаты. Яку помнит первую ночь в этой квартире. Когда стены сдавили с порога, отвратительный свет лился по обоям прихожей, по глазам решёткой кафель ванной и кафель кухни, за кольцами кружевной тюли обрамлённая белой рамой чернота и россыпь чужих зажжённых окон, и это всё разом — неприглядное, чужое, отторгающее. Рубило нещадно — Яку расстелил в покачивающемся полутрансе диван и рухнул почти плашмя, попутно отметив под тревожный скрип пружин, что с мебелью в этой квартире надо бы быть полегче, да и вообще со всем, особенно с заедающей кнопкой на сливном бачке, а ещё завтра надо составить список покупок и отправиться штурмовать красненький продуктовый в их доме, и вообще изучить район, и прогуляться вдоль разрисованных гаражей. Забытый свет погасили осторожным щелчком. В темноте скрипнула половица у самого порога, шаги подобрались ближе и сменились шуршащей вознёй. Лев подлёг рядом, прокрался почти, боясь продавить диван и потревожить, устроился в тишине и постарался не задеть. И Яку мысленно сам себе горло пережал и пригрозил — он важнее мусора в твоей башке, он тоже устал, с ним тоже надо полегче, он здесь только ради тебя. А потом повернулся сам, обнял Льва со спины и прижался, хотя места вроде полно даже им двоим, но прижимаются ведь не из-за тесноты. Второй диван стоит в углу комнаты, он поменьше и тоже раскладывается, но им не пользуются. Хозяйка квартиры — тёть Света, подруга бабушки Варвары — не знает, что Яку и Лев спят на одном, но всегда для подстраховки расстелют второй, если она внезапно нагрянет с проверкой, хотя вроде не должна. тебе там хоть нравится? Яку до сих пор не понял. Общего впечатления нет — как и от жизни в целом — всё на обрывках и въевшихся в память вспышках, оно помнится и иногда оживает прям ярко, Лев называет это дурацким словом “вайб”, и Яку улавливает суть, хоть и со слова бесится, и это — как победный сет в укрытом от вечера спортзале, скрип кроссовок визгом и голоса наперебой эхом, взгляд с горящих после приёмов рук резко вверх под кругляшки огней, и вдох обрывается, когда свои с разбега налетают с объятиями, со всех сторон горячие и взмокшие, и их обнять в ответ дрожью и ссадинами, самых лучших-родных и вросших в душу. Как белые лампы в универе, гудёж с потолка и по глазам холодное, по пустому коридору до закутка и до упора направо, на пересдачу в кабинет с такими же белыми-холодными-гудящими, и за окнами уже стемнело, и дождь вроде прошёл, и через месяц Яку заберёт документы. Как залитый солнцем остеклённый балкон — стены в дереве, рамы в трещинах, со стёкол отражается и слепит, вроде это называют “бабьим летом”, и лучи рассыпаются в комнату, перетягивают стены и стелются на не прикрытый ковром выцветший кусок пола, деревья во дворе облетят и откроют вид на такой же под копирку дом напротив, и что-то зацикленное и вечное продолжит свой оборот, и Яку ещё не видел и не проживал, но заранее чувствует родство. Как комнату без света рисуют мазками по обоям отсветы с ноутбука, буграми наброшенный плед и пустые чашки где-то в ногах, звуков извне всё меньше, даже придурки снизу угомонились, в засыпающем доме одно за другим гаснет окно, и есть в этом уют, иллюзия защищённости и временного затишья, а в самый первый день здесь хотелось повеситься. Яку дёргается, когда притихший под его боком Лев внезапно заходится глухим кашлем. — Так, это чего началось тут, что за припадки? — Яку подскакивает, тянет руку и трогает горячий лоб. — Ну-ка нахуй, щас градусник принесу. Яку ставит сериал на паузу и слетает с дивана, злобно топает до кухни и вываливает из шкафчика аптечку. Роется в металлическом ящике с лекарствами и достаёт ртутный градусник, которым угрожающе тряс Льву перед лицом — уронишь, и помрём тут же, прям на месте, по пизде нас пустишь — возвращается в комнату и снова откапывает Льва из одеяльного кокона — кашляет отвратительно, оболтус, стены ходуном с его бухтений. — Ну-ка чш-ш-ш мне тут, не подыхай, — Яку дёргает скрючившегося Льва за руку и суёт градусник ему подмышку, обещая поискать другие места, если будет рыпаться. — На доставке своей простыл где-то, да? — Я не следил, — сипит Лев виновато, изворачивается и кашляет себе в плечо. — И я не специально. — Вроде кутаю тебя, стараюсь... Глотать больно? — Шершавит будто. — Першит? — Гаденько так. — Ещё и холодное небось хлебал где-то. — С тобой же вчера на кухне пиво из холодильника пил. — Ты давай не крякай мне тут. Градусник показывает хреновые тридцать семь и два. Яку снова идёт рыться в аптечке, перебирает привезённые ещё из Токио лекарства — это в одиночку он бы ещё рискнул и закинулся таблетками, чьи названия даже не может перевести, но сейчас ему не до суицидальных приколов. Сам Яку всегда лечился небрежно и наспех — таблетка чтобы проспать хотя бы часа четыре, таблетка чтобы не сдохнуть утром перед раковиной, таблетка чтобы не откинуться в метро, таблетка чтобы дожить до конца рабочего дня, таблетка чтобы не тошнило всеми выпитыми за сутки таблетками. А тут включается ответственность, и Льва он лечит по правилам и на порыве всепоглощающей заботы. Даже будильники выставляет по интервалам, чтобы не пропустить приём лекарств, накидывает поверх одеяла второе и кладёт неподалёку пачку бумажных платков, делая в голове пометку докупить завтра ещё штук десять, а ещё купить на будущее жаропонижающее с малиной, а то с цитрусового воротит от одного только запаха. А потом Яку валится на диван сам, упирается спиной в стену и укладывает на себя укутанного в одеяла Льва, обвивает руками, как гигантскую мягонькую гусеницу, держит крепко и слегка укачивает, чтобы не брыкался и затих в накатившей дремоте. Слушает, как на кухне перестаёт тарахтеть холодильник. Как стукает этажом ниже входная дверь — вот и правильно, вот и пиздуйте. — Ты это… Не тискай меня, а то… — Лев закашливается от своей же болтовни, и Яку успокаивающе гладит его по голове. — Заразишься же. А тебе ехать ещё. — Сопливых забыл спросить, — Яку фыркает и упрямо обнимает беспокойный одеяльный комок. — Ехать, вот именно. Как я оставлю тебя теперь? — Ну я же не ребёнок. — Ты соплёнок, — Яку щипает уже начавший хлюпать нос и вздыхает, укладывая голову на взъерошенную макушку. — Лежи тихо, не бухти, горе ты моё. Яку сам не знает, откуда это в нём. Это в мелочах, как поправить капюшон или подоткнуть одеяло в лагере, как рефлекторно вытянуть из сумки носовой платок на чей-то чих или на таймауте силой усадить на скамейку передохнуть. Яку часто не в ладах с собой, но за другими присматривает, и забота порой выходит какая-то агрессивная, потому что хорошие люди по-хорошему за собой не следят, не годится так — ему можно, другим нельзя. А тут ещё и особый случай — моё. С кашлем и соплями, с бессонницей в душное лето и с больным зубом, роняющее вещи и стукающееся коленкой о балконную дверь. Раскидывающее во сне свои аномально отросшие конечности и терпящее бессознательные ответные пинки. — Эй… — подаёт Лев слабый голос. — Спасибо, что ты со мной. — А куда я пойду от тебя? К бабе Наде с третьего этажа? — Не, я в целом, — Лев хрипит, будто выдавливает прощальную речь, моргает сонно, силясь не засыпать, бросает это дело и закрывает глаза. — Что ты со мной… Я рад. Не смог бы по-другому. Яку за этими полупредсмертными кряхтениями толком не разбирает, кто не смог бы — он без Льва или Лев без него, но тут так-то без вариантов, потому что не смогут оба, потому что они лохи кошмарные. Лев отрубается быстро, затихает в своём гнезде и дышит ртом. Яку ненавидит, когда громко дышат, когда вообще издают какие-то звуки во сне, но сейчас терпит. Не шевелится, когда медленно гаснет экран ноутбука, и темнота прячет очертания одеяльных холмов — лишь вытягивает осторожно ногу и до первого будильника не разрывает объятий. Яку уезжает с командой в Москву. Поездка на два дня, на матч и обратно, новый город и новые впечатления, но у Яку период апатии, а поэтому всё как-то вскользь, помехами и мимо. Лев остаётся болеть дома один — у Яку трагедия, будто дитё осталось без присмотра, и из головы постоянно вылетает, что у Льва вообще-то есть бабушка, которая зайдёт и проведает, полечит и покормит, но Яку спокойнее, когда всё при нём, под его надзором и желательно под боком, завёрнутое в два одеяла и упрятанное от всех сквозняков. Лев сказал — надо скорее выздоравливать, нельзя подводить коллектив, на работе без меня никуда. На работе сказали — да и в пизду. И Льва накрыло личностным кризисом и горьким осознанием своей заменимости. Яку закусывал губы, чтобы не ржать, утешал как мог — объятиями и чмоками через медицинскую маску. Незаменимых нет — ну если только мы друг у друга. Город заценить не получается — из впечатлений только виды из окна автобуса и гостиницы. В следующий раз Яку приедет сюда со Львом, с планом мероприятий и с приключениями, без привязки к расписанию и без мозгов, чтобы на нервных хохотках искать по карте несуществующее кафе или отправиться на поиски истока реки, чтобы потеряться в зачуханных подворотнях где-то на окраине. В матче они выигрывают, и не подводит даже больное колено Яку — крутит на погоду, он официально дед — и у Яку новые цифры в статистике и плюсы к портфолио, и Куроо в последнее время всё чаще поговаривает об олимпийской арене, и Яку успешно меняет тему и продолжает пахать, чтобы однажды разговоры перестали быть просто болтовнёй. Вечером команда планирует грандиозный праздничный загул, а Яку планирует отмазываться и не делать слишком идиотское лицо, когда не поймёт на слух очередную заковыристую фразочку. На этаже шумно, загул начался уже в гостинице, какие-то шастанья по коридору и доносящееся из закутка с кулером ржание, все номера как проходной двор, вещи разбросаны повсюду и вне зависимости от того, кто где поселился, и даже на кровати Яку лежат явно не его треники. — Ты же с нами? — спрашивает заглянувший в номер капитан — с телефоном в руке и на волне шебутной суеты, уложивший свой привычный задорный хохолок и влезший в обтянутые джинсы, за что словил уже пару одобрительных шлепков, окрылённый победой и хохочущий кому-то в коридоре. Он хороший, правда — для своих, в число которых Яку пока не входит. Яку старается не кривиться уж слишком очевидно и с дежурной вежливой улыбкой желает хорошо отдохнуть и повеселиться вместо него. Дружба с сокомандниками вне поля пока так и не клеится, и настроя тащиться с неуютной компанией на поиски приключений нет и не намечается, хотя гулянка определённо бы их сблизила — не как в весёлые нэкомовские времена, когда Яку довёл Куроо до слёз, зацеловав ему на спор щёки, а потом перебрался на коленки ко Льву, где целовался уже серьёзно и добровольно, чем довёл Куроо до слёз во второй раз — но чтобы сдружиться, нужно согласиться пойти на гулянку, а Яку не хочет, впутывается в итоге в дурацкий замкнутый круг, но от приглашения всё же отказывается. Яку остаётся в номере один — с раскиданными по кроватям пачками сухарей, с оставленной кем-то литровой колой и с честно украденным кульком рассыпчатого печенья. Кладёт кулёк на подоконник, отгораживается от пустой комнаты шторой и звонит Льву. По ту сторону рыжеет безлюдный переулок — апельсиновый в свете фонаря, у самой лампы роится снег белыми мошками. — Вы выиграли! — верещит сразу после гудков счастливый Лев. — Ну так как со мной и не выиграть, коть? — Яку улыбается бессовестно и поворачивает оконную ручку. От голоса на том конце расцветает ноющим теплом, из рёбер рвётся, стёкла пробьёт и растопит собой снег. — Как чувствуешь себя? Температуры нет? — Всё нормально, температуры нет, таблетки не пропускаю. — Горло полоскал сегодня? — Яку тянется носом в хлынувшее из косой щели выстуженное вечернее. — Смотри мне, расслабился там без присмотра. — Полоскал вот буквально только что, выплюнуть не успел, как ты позвонил. — Пиздюшкин. — Да я честно, до сих пор во рту какой-то кедр, — Лев на фоне стукает дверцей холодильника, и Яку прям отсюда видит, как он, спохватившись, убирает как всегда забытый у нарезной доски кетчуп. — Как тебе Москва? Яку вдыхает напоследок и закрывает окно, чтобы не надуло в ухо, запускает руку в кулёк и шуршит. — Из окна гостиницы ничё такая, — Яку пожимает плечом и хрустит в трубку печеньем. — И из автобуса вся такая мелькала прикольная, в огонёчках. — А чё, гулять не выходил? — Да куда мне? — Так а твои не собирались никуда? А как же тусич? — Оттусил я уже тусичи свои, — Яку усмехается, провожая взглядом гудящую и скачущую от музыки машину. — Чё как, не шумят соседи ебучие? — Не-а, тихо второй день. — Меня ждут, сучары. — Приедешь, врубим своё, потопаем им. — На танцы меня позовёшь? — Ты во время танца дерёшься. — Но ты же позовёшь? — Обязательно. Яку прикусывает губу. Хочется у окна не одиноко, а рядом и соприкасаясь, чтобы чуть что сразу боднуть лбом или спрятать смешок в плече, или друг напротив друга, чтобы шея заныла смотреть вверх, чтобы зелень в темноте обрисовывала зрачок почти неразличимо, и по лицу мазками проскальзывали отсветы проезжающих машин. Боже, да они же в отношениях на расстоянии просто бы не выжили. — Во что ты одет там? На том конце загадочно шуршат и медлят с ответом. — Ну-у-у, — в трубке напряжённо шмыгают носом. — Трусы мои синие помнишь? — Да блять, Лев, дурак, — Яку прикрывает ладонью лицо и устало смеётся. — Я имею в виду, тепло оделся? Кофту надень, балда. — А-а-а, да-да, я как раз в ней, — Лев смеётся в ответ, хрипловато от простуды и уютно до жути. — Тепло. Яку кивает — мне тоже. Сквозь километры протянутых проводов, сквозь гудящий в них ветер и снег по косой. Они ведь до Екатеринбурга не жили вместе. Лев оставался на ночь, но они так и не съезжались. Яку любил жить один, и идея о постоянно мельтешащем на его территории существе — пусть и горячо любимом — откровенно пугала, но кто-то же когда-то решил, что совместное проживание что-то там серьёзное означает в отношениях, и пришлось серьёзно разговаривать на кухне в час ночи — вся эта муть с “дело не в тебе, а во мне” и отчаянная надежда, что если и пошлют, то хотя бы без скандала. Но Лев отреагировал понимающе, не дулся и не капризничал, даже вещи свои тайком в квартиру Яку не перетаскивал — из своего он там оставил только щётку и пару футболок, которые Яку носил вместо туник и возвращать не собирался. А с этим контрактом прилетело два стресса разом — переезд и сожительство. Яку боялся, что от Льва его отвернёт, что совместный быт их задушит, и всё кончится домашней дракой и чемоданом с балкона. Но как-то обошлось — не без срачей, но без битой посуды, идиллия сшилась из мелочей и спасала от срывов, и Яку даже по батарее бил как-то весело, утихомиривая ублюдочных соседей снизу, и будничные походы в магазин превращались в квесты с нервным тиком и хохотом до ноющих рёбер, и даже по утрам после чмока в макушку не так уж сильно хотелось грызть плинтуса. Яку не жалеет нисколько. И боится представить, как бы ему жилось в городе без. С разговором решают закругляться, когда оба начинают перебивать друг друга зевками. Яку трёт глаза, задирает руку и с кряхтением потягивается, и в идеале никому бы его сегодня уже не тревожить, чтобы в номере кроме него никого, и музыкальный канал с клипами без реклам в его распоряжении. — Всё тогда, до завтра, высыпайся, хорошей обратной дороги тебе, — Лев прощается как-то сбивчиво, помехи воруют окончания слов секундной паузой. — Я тебя люблю. Яку перетирает печенье в пальцах — кусок откалывается и просыпается на подоконник крошками — очухивается и растерянно отнимает от уха телефон с уже сброшенным звонком. Понятие дома исказилось и сместилось — вроде все корни в Токио, но вот вдруг тянет в промёрзший Екатеринбург, будто там вся жизнь и прошла, от самого детства с санками в гору и облизанными качелями. Яку никогда не говорил вслух — я тебя люблю, моё дурачьё, моё наказание, моё лучшее — каждый раз ступор идиотский и немота жжёт язык, будто обрисуй ты эти слова голосом, и разблокируется какой-то тайный вселенский код с командой на обратный отсчёт, сирены взорвут окна стеклянными брызгами и обвалят небо на голову. Курить в чёртовой гостинице нельзя, и Яку от безысходности вгрызается в печенье. Закидывает на подоконник ногу, прижимается к раме плечом и утыкается лбом в ледяное стекло. И светит фонарю в ответ дурной такой и саднящей улыбкой. Отпускает спустя пару дней — и из Екатеринбурга хочется снова прочь. И не в Токио даже, не в тот же Сендай, а куда-то за пределы, в изнанку реальности и без оставленных координат. Лев выздоравливает и увольняется из доставки, томится в печали первые сутки, заверяет, что зато теперь возьмёт на себя все домашние обязанности, утаскивает в комнату тарелку семечек и садится играть в Майнкрафт. Яку с замиранием сердца слушает, как Лев хвастается своей первой ракетой и полётом на Луну, оставляет на плите сковороду с макаронами по-флотски, собирает молча вещи, пока Лев срётся в чате с какими-то польскими школьниками, и уходит на тренировку. Про сказочную зиму врали — это белая кома, это хотеть примёрзнуть к обратной стороне подъездной двери и не выползать наружу, хотеть валяться засушенной мухой между рамами и рассыпаться под первым весенним лучом. Лев чихает под снегом и в гололёд цепляется за Яку, и тот шипит и размахивает руками, хватаясь за воздух и кое-как удерживая их двоих, и Яку отменяет принцип “если падать, то вместе” — никто из нас не упадёт, и я тебя за собой не утяну. Бабушка Варвара дарит им обоим вязаные варежки, зовёт в гости и учит Яку своим домашним рецептам. Яку залипает и прослушивает половину, беспомощно мнёт пальцами комок теста и виновато трёт нос. Но бабушка Варвара не злится, смеётся и легонько стряхивает с чужого носа муку, и она обожает обоих — Лёва и Яша, мои чудесные мальчики — и Яку смущённо отворачивается и верит с натяжкой, что заслуживает столько доброты. — Я рада, что у Лёвы такой хороший друг, — говорит она, пока сам Лев уходит на балкон за какими-то банками, протирает полотенцем руки и протягивает Яку взявшуюся будто из воздуха конфету. Яку перекатывает во рту барбариску, раскусывает с хрустом под секундное шипение с телевизора и переглядывается со смешным поварёнком, машущим ему половником с кафельной плитки. Зависнуть на грани — это замалчивать внутренний прострел под мелодию заставки прогноза погоды. Это не говорить вслух — я его нехороший больше-чем-друг и я так боюсь всё испортить. Это не понимать, что обсуждают Генка с Катюшей — по фразе из контекста, одно с другим с трудом вяжется, улавливать из потока и пытаться перевести со скоростью диспетчера, разводящего в небе самолёты. — Это как в той серии, когда поросёнок сожрал брачный договор, — проговаривает Катюша набитым ртом, пока пытается прожевать кусок шаурмы. — Ты сама поросёнок, не ешь над плакатами, — отгоняет её от прилавка Генка, и Катюша спохватывается и стряхивает с сурового лица Леви крошки, пробурчав извинение. — Про деревню самый крутой сезон на самом деле, ссусь с него каждый раз, когда по телику крутят. И когда все части богатырей крутят — всё, я из дома не выйду. — Сезон про отпуск ещё классный, когда они все на море поехали, там появляется Лариса! А ещё в этом сезоне серия про мальчишник и огромную макаку! — То-о-очно, Лариса и макака, как я про них забыл. — Про макаку любимая моя серия вообще. — Это вот если Тоха будет жениться, то у нас с ним такой же мальчишник будет. — На ком жениться, на Серёге? — А у него ещё кто-то есть? Придётся на Серёге. Тем более у него наручники. Языковой барьер и культурная пропасть, и вот Яку уже за чертой, и её не стереть зубрёжкой до рассвета, ты можешь ловко жонглировать падежами и запасаться синонимами, но так и не научишься мироощущению, не научишься подъездной романтике, не научишься тоске зимних сумерек за пару минут до включенных фонарей, не научишься вайбу блять лев как же ты заебал с этим словом. Это изучить до мелочей угол в раздевалке, потому что опять не вливаешься в общую беззаботную болтовню, потому что даже не пытаешься, ты всегда будешь новеньким-временным-невписывающимся, контракты-переезды-синдром неприкаянности. Обижаться Яку может только на себя, но не носом же ему шмыгать в конце концов, жмурясь от рези в глазах, он же не в детстве и не в том эпизоде из памяти, когда дети на игровой площадке задразнили за то, что мама его бросила, мама сбежала с чемоданом ночью в дождь на чьей-то чёрной машине, мама тебя никто не заставлял рожать так рано иди ты нахуй мама. Люди вообще имеют свойство бросать. Отец постоянно говорит, что люди со временем отваливаются, пропадают с радаров и маячат в контактах телефона бесполезными цифрами. Отец говорит об этом снова, когда Яку ещё в Токио, и они курят в отцовской квартире, в которой Яку появляется раз в месяц. Они курят вместе, потому что отец выпил и разрешил, потому что отец сказал как-то — я знаю, что ты куришь, прекрати пиздеть и принеси пепельницу — и странно курить теперь вот так открыто и вдвоём, а ведь когда-то в шестнадцать удар сбил с ног прямо на пороге, когда Яку сглупил и оставил сигареты в кармане олимпийки. Однажды отец так же скажет — я знаю, что у тебя не друг, а парень — разоткровенничается и расскажет какую-нибудь историю из юности, про какого-нибудь одноклассника, на чью улыбку непозволительно заглядывался и сам себя презирал за неправильные мысли. Или схватит за шкирку и сбросит с окна, не дав докурить. Люди сбрасываются с окон сами — у отца и правда есть история про одноклассника, только трагичная — люди сбрасывают с себя людей, как лишний груз, какие-то связи лучше разрывать сразу и не затягивать, каким-то вещам лучше не случаться, каких-то слов лучше не произносить на перроне перед уходящим поездом в столицу. Отец говорит много лишнего и нагоняет тумана, и Яку поглядывает искоса, хочет спросить напрямую, потому что картинка складывается какая-то нехорошая, потому что ошибки прошлого саднят даже спустя годы и особенно воспаляются в дыму и алкоголе, потому что — расскажи про своего одноклассника, который сбросился. Расскажи про то, как его бросил ты. Но Яку не копнёт так глубоко и в такое больное. И с философией отца всё равно спорит, приводя в пример ту же Нэкому — мы как выводок утят или загон с поросятами, называй как хочешь, но нас время не растаскало по разным углам и не превратило в незнакомцев. Яку не говорит про Льва, а отец про Льва не спрашивает. Это лишь догадки и нагнетающее выжидание, когда сын наконец признается сам, и месяц спустя Яку объявит, что Лев уезжает вместе с ним, и отец так и не спросит прямо, но, возможно, поймёт всё сам, когда насмотрится на них двоих в аэропорту. — Курить бросай, спортсмен, — бурчит он, тушит окурок в пепельнице и уходит ответить на звонок. Яку кивает в пустоту, докуривает и подцепляет из пачки новую — не бросит. И его не бросят. Вот такой хитрый трюк и показанный вселенной средний палец. К городу Яку привыкает. В городе хочется бродить и теряться в незнакомых закоулках, в городе тянет к реке, к протоптанной тропе сквозь сугробы, по которой он не идёт, а просто смотрит, как снег по вечерам отливает фиолетовым и искрится в отсветах отдалённых фонарей, как небо гаснет над куполом отблёскивающей с того берега церкви, и руки мёрзнут без варежек, в спешке забытых в спортзале. В голове отбивает зацикленным заговором — я не путь к решению, я и есть проблема — в голове фразы скачут с японского на английский и на корявый русский, у существительных ломаются окончания, у глаголов путаются рода, язык спотыкается об уменьшительно-ласкательные, дома тетради исписываются стопками, и Яку испишет ещё больше хоть до потери сознания, лишь бы читать-говорить-понимать, потому что Ойкава шпарит на испанском как на своём родном, а Иваизуми вообще на английском учил медицину, и это уже дело принципа — не отставать, не ныть, не проебаться. Лев пишет в сообщении, что снеговичка, которого они слепили во дворе, разломали собаки. Яку отвечает, что они слепят нового и лучше, залипает в экран и пытается вспомнить, что у них осталось в холодильнике, решает купить по пути пельменей, потому что чувствует, что мудрить над ужином опять будет лень — и злится на себя, что из-за постоянной усталости нет сил на домашний уют. И что-то назревает, намерзает на стёкла инеем, скребётся мимолётной царапкой и отдаёт покалыванием с покрасневшие от холода пальцы. В наушнике грохочущие ударные стихают и сменяются на убаюкивающие переборы гитарных струн — обманчивое затишье под гул придушенной ударной волны. Яку понимает ещё на подходе к дому — его срывает. Неизбежно и вроде даже ожидаемо, фурой из-за угла и сошедшим с рельсов трамваем, метафоричной натянутой струной и вакуумом в перегруженной голове. И огни многоэтажек влетают по вискам так красиво. Шаг невольно подстраивается под бьющий в наушниках ритм, и Яку добирается почти на автопилоте — перекрёстки-светофоры, вытоптанные скользкие тропы и снег-снег-снег, фары потоком и всполохами мимо, холод по коленям и небо ещё сумеречное, зимняя ядовитая синева со слепящими фонарями-апельсинами на фоне. Яку огибает зигзагами шумную толпу подростков и забегает в продуктовый за сигаретами. Логично кинуть сообщение Льву и спросить, не нужно ли чего купить, но у него сейчас блок на логичность, у него бессмысленный круг по супермаркету и два человека перед ним в очереди на кассе, блок на восприятие реальности и блок сигарет с живописной картинкой сгнивших лёгких, оплата по карте и благодарный кивок кассиру — механическая вежливость в генах, её не выкуришь и не выскребешь. Темнеет мгновенно, и из магазина вместо синевы встречает уже чёрное-непроглядное, огни в чужих окнах по щелчку и вереницей до размытых контуров крыш. Яку закуривает на крыльце — из горла хрип, не откашляться никак, руку сводит дурацкой дрожью — перехватывает сам себя за запястье, шипит и вдыхает на каком-то болезненном затяге дым. До подъезда в обход мимо припаркованных машин — утром соседка с первого этажа пинала в колесо одну из них и ругалась, пока Яку пробегал мимо с мусорным мешком и брал на заметку парочку интересных матерных оборотов. На ступеньках Яку как раз докуривает, достаёт связку и подносит к считывателю домофона магнитный ключ — долбанная таблетка не реагирует, окошко выдаёт ублюдские красные чёрточки и гаснет. Яку дышит на ключ и снова прикладывает — дверь открывается только раза с четвёртого — дёргает раздражённым рывком ручку и вваливается в тамбур с пережатыми в зубах ругательствами на трёх языках. В подъезде Яку проходит склад детских колясок и тормозит у почтовых ящиков — цифры выцветшие, облупленная краска и царапины узорами — летом вроде планируют красить или менять, но Яку не уверен, что доживёт. Он бьёт в один из ящиков кулаком. Затея идиотская, грохот эхом ненужный и рука в огне, да к тому же и не отпускает ни черта. А потом он утыкается в ящик лбом — развлекается по полной, теряется в минутах, отлипает от ледяного металла и бредёт до лифта. Лифт гудит, небрежно перебирает этажи и впускает Яку неохотно — тот проскальзывает тенью и нажимает затёртую восьмёрку, смотрит безразлично на обожжённую кнопку с колокольчиком, на обрывки старых объявлений — номер такси с одинаковыми цифрами, интернет-мастер и реклама солярия с пальмочкой в углу. Струна лопается где-то между шестым и седьмым — Яку жмурится, словив под веки матовую муть потолочной лампы в каких-то наклейках, прижимается спиной к стене и съезжает на пол, прячет в ладонях лицо и впивается в голову пальцами, задрав шапку и выбив наружу отросшую чёлку, — не донёс себя и хлам внутри какие-то пару метров. Лифт раскрывается, и Яку косит сквозь пальцы отрешённый взгляд. В дверях стоит Лев в тёплой кофте и в тапочках, явно растерянный и будто даже волнующийся, собравшийся вроде как спускаться на первый этаж — ах да, Яку же пикнул ключом на входе в подъезд, а в саму квартиру поднимается сто лет. — Я долблю тут тяжёлую наркоту, закрой двери. Лев намёки пойти прочь игнорирует и тянет в кабину руку — дверцы бьют по ней с обеих сторон и снова расходятся — наклоняется и хватает Яку под локоть, тянет на себя и вытаскивает наружу. Дверцы смыкаются за их спинами с грохочущим скрежетом, и кабина с гулом укатывается куда-то вниз по этажам. Лев отпускает его только в квартире — Яку приваливается спиной к дверному косяку, как лыжная палка или вроде того, смотрит апатично на обклеенный коричневой плёнкой шкаф, на вспузырившиеся волны понизу и отогнутый краешек у дверной ручки. Лев осторожно снимает с него съехавшую шапку, разматывает на нём шарф и стаскивает так же аккуратно, на удивление не донимает расспросами и смотрит в глаза неотрывно. — Я в порядке, просто немножко приуныл, — всё равно объясняется Яку. — В лифте прям? — Не дотерпел до дома, коть, так бывает. Лев вертит в руках снятый с Яку шарф, молчащий как-то гнетуще и больше смотрящий — кофта поверх футболки с Пятачком, чёлка растрёпанностью на лоб вместо былого пробора, взрослость на лице студящая и какая-то заострённая, обрамлённая тенями в мазках света коридорной люстры. Яку прошибает прямо здесь, посреди тесной прихожей с обоями в полосочку — он бы никуда не дошёл, если бы не Лев, неизменно ждущий его домой. — Я не буду допытываться, если ты сам не настроен рассказывать, — Лев вешает шарф на крючок, оставляет Яку разуваться и уходит на кухню — слышно, как он звякает там чайной ложкой и завязывает кулёк с вафлями. Яку прикусывает зубами воротник и дёргает вниз собачку молнии, расстёгивает и стягивает с плеч куртку, топчется в углу, стаскивая ботинки, треплет бардак на голове и идёт на кухню следом. Лев ладонью сметает со стола крошки — то ли боится свинячить и разозлить Яку ещё сильнее, то ли сам по себе уже какой-то выдрессированный — молча поднимает коробку с чаем с банкой кофе и с немым вопросом показывает их попеременно Яку — тот мотает головой, и Лев всё убирает в шкафчик. Яку садится на табуретку, смотрит на сушащуюся на батарее майку, теребит оббитый край стола и не знает, о чём рассказать и как себя толком объяснить. Просто порой тебе кажется-мерещится-чудится, что где-то есть корабли. У священной земли, у полосы железных дорог под исчирканным проводами небом, у разрисованных краской гаражей. А потом ты приезжаешь сюда, на свет какой-то бредовой выдуманной звезды, по следам неслучившегося себя на снегу — и не видишь никаких кораблей. Подобные байки можно травить с Сугой, прокуривая с балкона летнюю ночь и обмениваясь мрачными метафорами о бытии, а Льва Яку обычно старается от всякой тоскливой мути уберечь — но именно на него в итоге всё и взваливает, заставляя того наверняка раз за разом жалеть о своём безрассудном решении съехаться. — По шкале от одного до десяти — насколько ты от меня устал? Лев выбрасывает в мусорное ведро чайный пакетик, ставит в раковину кружку и включает воду, оглядывается, смотрит на Яку изучающе и загадочно. — Не понимаю, о чём ты, — Лев снова отворачивается к раковине и вертит кружку под струёй. — У меня только шкала любви к тебе, и там, ну, знаешь, ртуть ползла-ползла вверх, как в градуснике, и лопнула. Несоизмеримо, в общем. Домывает кружку, ставит её на полочку в ящик и как ни в чём не бывало садится за стол. Яку пялится на него, как на привидение, впивается в стол пальцами и нервно сглатывает, растерявшись от чувств. — Ужас какой, что ты несёшь, — он резко краснеет и отмахивается от Льва руками, всегда кошмарно смущающийся от спонтанных признаний, каким бы крутым он ни был. — На балкон пойдёшь спать, будешь себя так вести. Лев довольно улыбается — хоть как-то отвлёк и выдернул из этой пугающей отрешённости. Он как-то говорил, что всегда обожал в Яку его эмоциональность, что тот не строит из себя непробиваемую ледышку, лишь бы не портить образ устрашающего семпая, и не стесняется никогда ни растроганных слёз, ни красных щёк. У Яку в голове вьётся вопрос — назойливо так, жужжит и жалит, а спросить страшно, тема рискованная, липкая на пальцах и разъедающая кожу до некрасивых ожогов. — Зачем ты поехал со мной? Лев удивлённо моргает и тянется в вазочку за конфеткой. Молчит, шуршит обёрткой, закидывает карамельку в рот и задумчиво жуёт. — Я просто хотел быть с тобой, — отвечает он так легко, будто у него спросили нечто очевидное, но он, так и быть, вздохнёт и расскажет. — И хочу до сих пор, вообще-то. Ничего не изменилось. — Боже, Лев, ты так говоришь, будто я тебя прогоняю. — Нет, это ты не говоришь, что боишься, что я уйду сам. Яку чуть ли воздухом не давится, теряет на выдохе все слова и тоже берёт себе конфету. Конечно же он боится. И сам не знает, зачем представлял, но перед глазами рисовалось ярко, как в прихожей провожать в тишине, наблюдать из квартиры, как закрываются двери лифта, и потом с балкона — хочется выпасть, но пока просто смотреть — как он садится в машину, как фары мигают в темноте двора, как фары ускользают за угол, как фары увозят и оставляют мглу, мглой дышать и мглой давиться, тишиной опустевших стен и эхом отныне только своего голоса. — Какого хера ты… — у Яку в глазах предательски жжёт, но он терпит, хоть и шмыгает носом как-то громковато и сжимает в кулаке шелестящий фантик. — Ты пугаешь меня, когда становишься проницательным. — Всё время забываю, что ты видишь во мне только тупицу. — Ой вот не выёбывайся мне тут, ты знаешь прекрасно, что это не так. — Но серьёзно, мне просто некуда. Не в Токио же пешком, верно? Поэтому я никуда не уйду. — Всё, помолчи. — И потому что я тебя люблю. — Заткни-и-и-ись. — Хоть иногда вырубай ты свой “режим старшего”, — Лев встаёт и подходит к Яку, притягивает к себе и обнимает, и Яку без возражений утыкается в него сиротливым котёнком. — Мы давно не в школе, и я уже не твой кохай-дурачок. — Как так, а чей же ты теперь дурачок? — Хорошо, я твой дурачок. Но дай мне о тебе позаботиться, окей? — Ты о себе хотя бы позаботься, свинка Пеппа, ты без меня не включишь стиральную машину, — Яку вздыхает с досадой и гладит Льва по обвившей его руке. — Строит тут из себя взрослого, вы посмотрите. Штаны лопнут, будешь так важничать. — Ну а ты сейчас вредничаешь та-а-ак по-взрослому, — дразнит Лев и целует Яку в макушку. Яку и не знает, как вообще надо “по-взрослому”. Хочется обратно в школу, где жизнь поделена на уроки-звонки-перемены, где с утра самая масштабная проблема — это несделанная домашка, и даже у Куроо не списать, потому что он вечером тоже на ушах стоял и ни черта не написал, и вот делают теперь в рекордные сроки на коленке, потому что они лучшие ученики, у них репутация и все дела. Хотя, с другой стороны, что не устраивает здесь и сейчас? Живи и играй в волейбол, как всегда и мечтал, знакомься с новыми людьми, учись новым рецептам у бабушки Варвары, не рассказывай отцу, что спишь со Львом на одном диване, не рассказывай отцу, что просто спишь со Львом. И не объяснишь сам себе, почему иногда вдруг вот так — полоснуло изнутри и оцарапало рёбра ржавым гвоздём, и не продохнуть, не деть себя никуда, не сбежать от мыслей в вакуумное небытие. — Я, наверное, говорю это не так часто, как следовало бы, но я страшно тобой горжусь, — Лев наклоняется и целует Яку в висок, затяжно так и щемяще, что тот жмурится. — Шкала моего восхищения тобой тоже не выдерживает. — Ты сказал, у тебя на меня только одна шкала. — Я наврал. Есть ещё шкала твоей хрюкательности. — Это ещё что за ебола? — А вот же, — Лев вдруг щекочет Яку за бока, чтобы тот хрюкнул. — Здесь пока не зашкаливает, но я приложу все усилия. — Да отста-а-ань, — Яку лениво отбивается и параллельно захлёбывается смешками, выдыхается и просто падает Льву в руки, и тот милосердно заканчивает свои щекотуши и снова обнимает, укачивая неспешно в тишине. Которая обрывается резким гулом снизу, вибрацией по ногам и сопутствующим грохотом, гул нарастает и заходится долбящим ритмом и отдаёт в затылок мерзкой липкой волной. — Если они опять врубили её допоздна, я убью их. — Я думал, что я тебя успокоил. — Только убийство успокоит меня. Яку выбирается из объятий — Лев послушно убирает руки, чтобы не напирать. Наблюдает молча, караулит очередной срыв, убеждается во временном затишье и уходит в комнату, готовый в случае чего примчаться ловить и снова обнимать. Яку остаётся на кухне один. Стоит у раковины и щёлкает семечки, разгрызает злобно каждую и швыряет в мисочку шелуху, пялится бесцельно в кафельные квадратики, вглядывается в разводы и едва заметные капли чего-то, что тут варилось будто в адском котле и закипало в агонии. Ублюдочные биты не стихают, и можно надеть наушники или свалить мёрзнуть на балкон, но бесит сам факт, что кто-то этажом ниже смеет веселиться, когда вот на этом кому-то херово, и Яку ненавидит каждого, кто там сейчас внизу, хоть он и не видел никого из них, они тупые все до одного, бессмысленные и слушают какое-то дерьмо. Проходит час, музыку не выключают. В Яку что-то опасно щёлкает. — Я иду пиздиться, — объявляет он, направляясь в прихожую. — Так, спокойно, никаких драк, — тормозит его на полпути Лев. — Хорошо, не пиздиться, поговорить. — О чём ты будешь с ними говорить? На каком языке? — Ты недооцениваешь мои коммуникативные навыки, уж послать их нахуй я точно смогу. Яку дёргает щеколду и выскакивает на площадку. Лев вылетает за ним, наспех запирает дверь на ключ и сбегает по лестнице следом. Весь этаж гудит и сотрясается, и хоть бы кто возмущался — все вокруг глухие, блять, или зассали, бесит-бесит-бесит. Яку с разбега бьёт по дверному звонку, покачивается из стороны в сторону, будто готовится к хищному прыжку, не слышит по ту сторону шагов, злится и бьёт опять. Звонок то ли не работает, то ли никому не слышен в грохочущей квартире. Яку прячет в карманы руки и пинает дверь ногой. В ногу отдаёт болью после трёх ударов, и Яку колотит по двери кулаком, громко-остервенело-классно, ему бы сейчас биту. Лев рядом упирается рукой в стену и шумно сопит — тоже копит злость, лицо заостряется, зелень туманится в свете подъездной лампочки, прям как на матчах в старые добрые, когда его пытались вывести из себя соперники, ох и весело сейчас будет. Горящая рука уже чуть ли не искрит, когда дверь наконец-то открывают, и на пороге возникает долбаный сосед — на вид отмороженный придурок, Яку его проклинал не зря. — Здрасьте, ебать, вам кого? — хозяин с косой ухмылкой оглядывает внезапных визитёров, и за ним выглядывают ещё люди — компашка из человек пяти, и ещё кто-то что-то кричит из комнаты, кто-то смеётся женским смехом и сбавляет музыке громкость. Яку исподлобья смотрит на высунувшиеся пьяные рожи — пройтись бы ударом по каждой, вены узлом стягиваются у запястья, в сжатых пальцах пульсирует, пока от него ждут ответа и ублюдочно лыбятся, тупые-тупые-тупые, и слушают дерьмо. Все заготовленные слова выметаются из головы, трясучка прошивает, и в кулаках почти звенит — вероятность мирных переговоров стремительно слетает к нулю. Рядом грохочет дверь, и из соседней квартиры выглядывает какая-то перепуганная тётка в халате. — Вы чего расшумелись тут? — спрашивает она визгливо и суетливо оглядывает высыпавшее на площадку сборище. — Расходитесь, а не то полицию сейчас вызову! Храбрая какая — что ж ты её не вызывала, пока тебе через стенку грохотало отбойным молотком под подзаборный матерный рэп. Но Яку лишние разборки сейчас не нужны, так что он включает своё дипломатическое обаяние. — Всё хорошо, не переживайте, мы просто разговариваем. Тётка недоверчиво щурится, и Яку улыбается своей искусственной вежливостью, чтобы она успокоилась и не наводила панику. Дожидается, когда она закроет дверь и щёлкнет замком. И замахивается на подвисшего соседа с кулака. Яку нарушает обещание — драке всё-таки быть. Первые две секунды его ошпаривает мысль — со мной Лев, ему нельзя. А потом опасение сменяется совершенно безрассудным и восхитительным — со мной Лев, охуенно. И дальше Яку выпадает из реальности, всей сущностью сливаясь в наносимые один за другим удары. Лев мог бы его оттащить, на самом деле. Но Лев неожиданно влился сам — в тихом омуте, яблоко от яблони, в общем, испортился при Яку пацан. Дерущиеся прерываются на вопли — Яку орёт матами, потому что они из него прям рвутся — отвечают ему тем же, они вообще скатываются в какую-то первобытность, и Яку со всего этого в голову стреляет, как в средней школе, во времена драк на заднем дворе и воспитательных бесед у завуча, молодость влетела забытым чувством дебоширства и подорванной ко всем чертям дисциплины. Из квартиры выскакивает какой-то парень и лезет разнимать сцепившийся клубок — видимо, самый адекватный из собравшихся. Женский голос теперь визжит, кто-то рявкает и велит ей заткнуться, просыпаются какие-то шевеления и за дверьми соседних квартир, подсматривают в глазок, кто кому разнесёт башку о мусоропровод. Яку бы тоже прятался за семью замками, если бы дома остался его родной, которого надо беречь, но дома остался разве что только мозг. Его родной с ним бок о бок — и дерётся так яростно, будто всю жизнь готовился. Яку отшатывается и бьётся затылком о щиток, шипит и снова замахивается, но его останавливает Лев — сам-то тоже красавец, чёлка на бешеные глаза и кровь по подбородку, вжимает руку в плечо и дышит рвано, что Яку аж с него ведёт как-то нехорошо. Твою ж мать, какие мы с тобой ошалевшие. — Полиция, ну-ка рассосались все быстро, — раздаётся голос прибывшего правосудия со стороны лифта, потому что пешком на седьмой этаж правосудию добираться лень. Быстро как-то. Видимо, вызвали ещё раньше, когда Яку только колотил в дверь и поднял на уши весь дом. Яку сплёвывает на пол, потому что сегодня он этому подъезду вредит по полной, оборачивается, неустойчиво крутанувшись, суёт руку в оттопыренный карман и выдыхает вымученным смешком. — Серё-ё-ёж! — тянет он чуть ли не с хныканьем — раскрыли бы объятия, он бы в них и рухнул. — Серёженька, я подарю тебе весь яой этого мира. — Не доводи до греха, за взяточничество сядем оба, — Серёженька берёт Яку за подбородок и поворачивает лицом на свет, осматривая подбитую скулу. — И давно ты такая заноза в заднице, м, Яку Мориске? — С рождения, вроде как. За Серёженькой неизменно возвышается хмурый Антон Викторович. Яку выпячивает губу и решает пожаловаться, заодно применив слово, которое прозвучало при нём на днях и отчего-то понравилось. — Я бедовый, Антон Викторович. — Я это понял, как только тебя впервые увидел, — Антон Викторович вдруг улыбается — впервые вот так, глядя в глаза, и у вечера снова всплывает шанс закончиться хорошо. — Но не переживай, я только с бедовыми и вожусь. Он косится на Серёженьку, который меланхолично дует розовый жвачный пузырь и загоняет прихеревших нарушителей режима в квартиру по одному. Яку отворачивается от света — слишком ярко, стены слишком резко зелёным на белое — жмурится, потирая висок, ведёт рукой по перилам и идёт присесть на подоконник, чтобы не мешать полицейским формальностям. Лев дёргается за ним, но тормозит, мечется взглядом от одного полицейского к другому, выбирает старшего и кидается к нему, просит сбивчиво, с перепугу демонстрируя чудеса владения языком: — Вы его не арестовывайте только, арестуйте меня вместо него, у него через два дня важный матч… — Угомонись, не будем мы никого арестовывать, — успокаивает его Антон Викторович и похлопывает по плечу, подгоняя. — Иди лучше последи пока за бешеным своим. Лев наконец-то собирает себя в кучку, решительно кивает и бежит по ступенькам наверх. Яку сидит на подоконнике в подвисшей задумчивости, подковыривает облупившуюся краску и смотрит то в пол, где плитка с годами в трещинах, то сквозь прутья перил, обклеенные жвачкой. Лев топчется в тусклых мазках лениво тянущегося к окну света лампы и садится рядом. — Ты как? — Охуенно, — Яку шлёпает себя по колену и с шальным хохотком закидывает руку Льву на плечо. — А ты? Вот они суки, а, губу тебе разбили, мрази. — Да ерунда. — Мальчика моего ударили, ты посмотри, красотулечку мою тронули, — причитает Яку, приглаживая припухшую губу пальцем. — Боже, — Лев прикрывает глаз и придерживает навалившегося Яку за бок. — Но я же всё равно красавчик? — Конечно, — Яку виснет на Льве почти пьяным отчаянием и впечатывается поцелуем в щёку. — Самый мой красивый мальчик. Каждый раз боюсь, когда мы идём вечером мимо гаражей, что тебя у меня украдут. — А откуда ты знаешь этих полицейских? — Я продаю им яой. — Замечательно. — Я умею налаживать связи. — Не кажется ли тебе, что наша жизнь превратилась в какое-то подобие подъездного наркотического прихода с тех пор, как мы с тобой решили съехаться? — Лев ловит руку Яку в свою и переплетает пальцы. Холодное в холодном, вечно они вдвоём мёрзнут, но упрямо пытаются друг друга согреть. — Уехать от всех и съехаться, если быть точнее. — Врать не буду, я всё ещё считаю тебя пизданутым, что ты потащился со мной, — Яку трётся лбом о плечо Льва, поднимает голову и тюкает в щёку холодным носом. — Но я бы просто сдох без тебя, однозначно. Целует невесомо в уголок рта, кровь с губ на свои, шальное к шальному единым целым, и в груди колотится так, как кулаки разносили металлическую дверь. Они сбегают от полиции к себе в квартиру — если они и нужны для протокола, то Яку потом надиктует им какой-нибудь чуши, а сейчас ему плевать. Он запирает дверь — ключ в скважине трясётся так, будто за ними погоня — разворачивается резко, что коридор не сразу встаёт всеми углами на место. Лев стоит напротив растрёпанный после драки, касается языком раны и сосредоточенно прищуривается, вытворяет что-то несусветное, и это после того, как у Яку от него чуть колени не подкосились на той ебучей лестничной площадке. Яку смотрит неотрывно, упираясь спиной в дверь, дышит с перебоями, гудит и содрогается, как одно сплошное сердцебиение, сглатывает и немеет уже по привычке. Я тебя люблю — навзрыд, навылет, неизменно. Непонятно, почему постоянно застревало невысказанным, если вот же — рвётся так, что рёбра выламывает на расшатанных выдохах. — Я тебя люблю, — больше не сдерживает Яку. Вырывается, правда, почему-то на русском. Лев едва не прикусывает язык, застывает и круглит удивлённо глаза — как тем самым влюблённым подростком, что решился наконец-то на признание и сошёл с ума от того, что его не отвергли. — Я тоже те… В этот раз ответить не успевает Лев — Яку дёргает его на себя за воротник, затыкает поцелуем, потому что Яку сегодня не может в слова, он сегодня сплошной оголённый нерв и шальная пуля, с языка слетает и языком хочется обжечься, и ощущение какого-то апокалипсиса за порогом, будто вот-вот пробки выбьет или камнем прилетит в окно на кухне, и они целуются под воображаемым прицелом, съезжают на пол сцепленные, отшвырнув подальше и спустив с лестницы угрозу нехватки кислорода. Тишина остаётся в их распоряжении — нарушать её могут только они. — Это прикол такой, да? — кричит Яку через дорогу. — Когда ты уже смиришься, что у нас с тобой всё серьёзно? — кричит ему в ответ Лев с противоположной стороны улицы и бессовестно посылает воздушный поцелуй. Яку фыркает и хохлится в воротник пуховика. Перекуры зимой превращаются в битву на выживание, коленка под дырявой штаниной мёрзнет, чего он вообще додумался надеть именно эти джинсы в такую холодину. Лев долго темнил с новой работой — чертёныш что-то зачастил с секретиками и сюрпризами — и вот теперь машет с крыльца японского кафе, что через дорогу от аниме-магазина, в котором работает Яку. Они переписываются, потому что орами на всю улицу они соберут вокруг себя весь город — Яку выясняет, какого хера, Лев отвечает, что у них теперь будет черездорожный служебный роман, и сыплет эмодзи, как припадочный. Наступает эпоха кошмара, Лев по морозу будет прискакивать в магазин как в гости и притаскивать что-то с кухни — тут уж не выкрутиться, Катюша заставит. В дверях таинственно топчется Генка, зевает, глядя через дорогу, и невзначай интересуется: — Парень что ли твой? — Парень, кто ж ещё, — отвечает вместо обалдевшего Яку Катюша, протискиваясь с горстью семечек в ладони. — А они сосались уже? — спрашивает за спиной возникший из ниоткуда Серёженька. — Как будто бы я им тут разрешил, — фыркает Генка, утаскивая у Катюши семечку. — Да я про мангу, — Сережёнька для уточнения протягивает раскрытый томик. — Они сосались уже в этих главах? — Ты задрал, и нет, в этом томе они только сходили в океанариум, — очухивается наконец-то Яку и стреляет семечки тоже. — Не соситесь тут, а то посажу всех в тюрьму, — грозит нахмуренный Антон Викторович, листая наборы со стикерами. — Вы с Серёжей тоже, — щурит на него глаза Катюша. — Нам с Серёжей можно. Лев убегает обратно в кафе, потому что внутри кто-то кричит и наверняка трясёт половником. Катюша спрашивает у Яку, не работает ли его загадочный товарищ моделью. Яку сдерживает гордое хрюканье, и люди верно подмечают, что Лев у него красотуля. У Льва моделью работает сестра — будет хохма, если он однажды забежит к Алисе на работу буквально на пару минут и вляпается в контракт с какой-нибудь маркой шампуня или духов. Генка орёт, чтобы закрыли дверь, а то задрали морозить магазин, и загоняет всех высунувшихся внутрь. Яку как раз докуривает, возвращается в тепло и скидывает куртку, мазнув умилённым взглядом по настенным постерам, на которых ко всем изображённым персонажам приклеили вырезанные красные колпачки. Непривычно впервые в жизни не праздновать Рождество — именно массово, со Львом у них был торжественный ужин, на котором они чуть не сожгли курицу — и неизменный выходной здесь оказывается обычным рабочим днём, в этой стране пролетают мимо двадцать пятого и несутся с разбега в долгожданное тридцать первое. Генка говорит, что под Новый Год даже тоска отпускает — то ли из-за выходных, то ли остаточная детская вера в чудеса, наивная надежда на перемены и чувство особой значимости этих самых двух стрелочек на двенадцати, ах да, Якуш, ты ж не поймёшь, наверное — но Яку как раз понимает, и про тоску, и про чудеса, вживается в это намертво и будто всю жизнь себя в этом искал. Неделю назад Генка с Катюшей спросили у Яку, какие у него планы на тридцатое декабря, и тут же предложили свой — обжираться и смотреть каких-то “Сватов”. Яку не понял про второе, но почувствовал, что ему это нужно, и согласился, вызвав у приглашающих одобрительные хрюки. А завтра Яку празднует с командой — приглашение прилетело посреди тренировки, как мяч в зазевавшегося бедолагу. То ли этот самый предновогодний дух чудес, то ли просто сокомандники показались вдруг такими хорошими и почти родными, что Яку в этот раз не захотел даже отмазываться от совместного времяпрепровождения. Команда согласию Яку обрадовалась — и даже мысль, что они это всего лишь из вежливости или по наставлению тренера, шлётся прочь из головы, и просто хочется, чтобы не ради галочки и чтобы Яку этим балбесам был хоть и немного, но важен, и пойдут пусть к чёрту те, кто посчитают его за это слишком сопливым. Насчёт тридцатого числа Яку уточнил, припрутся ли на вечеринку Серёженька с Антоном Викторовичем. Генка ответил, что полиция в доме на Новый Год — плохая примета, поэтому нахер их. Яку лишними расспросами не донимал и взял на заметку рассказать Суге, чтобы тот в новогоднюю ночь выгнал Дайчи из дома, пусть не гневит судьбу. Яку достаёт из кармана надрывающийся о мокрых кроссах телефон и видит входящий вызов от Льва — уже соскучился что ли, дуралей. Настораживается и отвечает на звонок, боясь узнать, что Лев опрокинул на кого-то поднос и сейчас прибежит ему с другой стороны улицы зарёванный и опять безработный. — Врубите там у себя телик скорее, щас в местных новостях будет репортаж про тебя! — верещит Лев в своей привычной манере, что приходится отвести телефон от уха. Яку весь в сомнениях спешит в каморку с древним телевизором, по которому Генка смотрит какой-то сериал для бабушек. Слушает в трубке захлёбывания Льва, лупит об руку заедающий пульт и ищет нужный канал. За ним притаскиваются Генка, боящийся за телевизор, и Катюша, боящаяся за холодильник. Встают с подозрительными прищурами по обе стороны и выжидающе смотрят на экран. В репортаже мелькают кадры их недавнего матча. Голос репортёра нахваливает команду и отдельно сработавшуюся защиту, упоминая либеро-японца, который вовсю наводит шороху и уже заработал себе устрашающую репутацию. Показывают и самого Яку — предстаёт во всей красе с нескольких ракурсов и в разные моменты игры. Сам с собой в голове Яку не скромничает и признаёт — как же он хорош, зараза. После матча показывают интервью с капитаном, пока остальные толкаются рядом шебутным сборищем и машут в камеру. Яку смотрит на себя и не помнит, как улыбался очаровательной бесовщиной и показывал знак мира — у виска, как замена пистолету, хотя подобного и не хочется, на поле и на адреналине от игры хочется жить-жить-жить и быть восхитительно диким, лелеять самый лучший ветер в голове, от которого отец наставлял избавиться и быть уже наконец-то как все. Лев на том конце успел отключиться — то ли опять закончились на телефоне деньги, то ли его наконец-то заставили работать. Яку смотрит на себя самого — вымотавшегося и по-шальному счастливого — и понимает, что всё сделал правильно. — Вы только гляньте, кто у нас тут такой охуенный, — Катюша наваливается со спины, закидывает через плечо руку и постукивает кулаком Яку по груди. Генка ловит какой-то сентиментальный ступор и просто растроганно треплет Яку по голове. В зале раздаётся какой-то грохот, за ним следует суетливое шуршание — воруют, точно воруют, но это всё-таки полиция, арестуют себя сами. У Яку не находится подходящих слов ни на одном из знакомых языков, но момент всё равно пишется — присутствием уже таких не чужих и пробравшимся сквозь шторы заставленного окна хрупким солнечным лучом. Яку подцепляет край потрескавшейся краски — отламывается цельный кусок размером с палец, шлёпается вниз и бессовестно крошится на подоконник. От углов рамы дует — первый весенний день только по календарю, март не отбивает капелью по стеклу и не расцветает бутонами на голых обмёрзших ветвях, температурит так же и задувает в щели дырявого подъездного окна. Яку оставляет свои ковыряния и пододвигает к себе пакет из продуктового. Заглядывает внутрь, мучительно прикидывает, вскрыть ли ему контейнер с крабовым салатом сейчас или дотерпеть уже до дома. Дом, в который его должен впустить Лев, потому что Яку оставил свои ключи на кухонном столе, пока утром доедал оставшиеся с вечера блинчики со сгущёнкой. Яку вздыхает о своей тяжкой доле и салат пока не трогает, расстёгивает наполовину куртку и стягивает шапку. Отросшие волосы топорщатся непослушными волнами, чёлка непривычно закрывает весь лоб, Яку её зачёсывает постоянно пальцами назад, а на тренировки подкалывает заколками или убирает ободком. Сказал на днях, что думает укладывать, так Лев посмел дерзнуть и высказал своё мерзкое мнение, мол, это у вас, у либеро, фишечка что ли такая — волосёнки вверх задирать, чтобы безуспешно казаться выше. За наглое замечание Лев получил пачкой крекеров по лбу, потому что нехер лезть в чужие профессиональные секретики. Яку листает без интереса твиттерскую ленту, слышит бегом добирающиеся до этажа шаги — лифт не работает с утра, с весной вас, дорогие жильцы — и отрывает от экрана взгляд. Лев выскакивает на площадку в спешке, будто Яку ждёт его не одетый в подъезде, а в сугробе у крыльца в одних трусах, притормаживает и пытается отдышаться, озирается и поднимается по ступенькам к подоконнику. С букетом подсолнухов в бирюзовой упаковке с фиолетовой ленточкой. Яку пялится удивлённо — солнышко несёт ему солнышки, так и ослепнуть можно — и на ощупь убирает телефон в карман. — Опа, это чего, это ты ухаживаешь за мной? — Это тебе, — поясняет запыхавшийся Лев, как будто рядом есть кто-то ещё, заслуживший подарки, и протягивает цветы, щекоча нос резным краем обёртки. — Я их не украл, если что. Лев наклоняется и целует Яку в щёку, закрепляя внезапный красивый жест. Яку о воровстве и не думал — ты ж не Суга, в конце концов — вертит букет и трогает осторожно цыплячьи-жёлтые лепестки. — А что за повод? В честь первого дня весны? — Да нет, — Лев беззаботно разводит руками. — Просто ты есть у меня, вот тебе и цветы за это. Яку прикусывает губу в неловком молчании, опускает глаза и тычется носом в сердцевину подсолнуха. Лев смущённо чешет затылок под шапкой — господи ты боже, ну мы же не в мой выпускной, и ты передо мной не с той самой розой — оглядывается назад, где наверху в тени площадки чуть дальше дверь их квартиры. — Пошли домой? — Потусим тут немного, — Яку обнимает букет, подгибает ногу и подтягивает её на подоконник. — Как будто мы подростки-прогульщики, пробрались в чужой подъезд погреться и похулиганить. Лев идею с хулиганством решает поддержать, подносит ключ к стене и что-то выцарапывает, выводит сосредоточенно и по нескольку раз обводит с нажимом каждую букву. Яку замечает маленькую пластмассовую божью коровку на букете и обводит её пальцем, перебирает лепестки и думает о том, что парни, плюющиеся с цветов — идиоты, как и те, кто садятся на мотоцикл и из-за идиотских предрассудков не держатся за спину водителя. Подъезд тонет в тишине — ни ворчаний лифта, ни стука дверей и гавкающего эха голосов, ни грохота чьего-то вечного ремонта. Не слышно и чужой музыки гулом по этажам, соседи снизу пропали ещё после Нового Года — дурацкое вроде желание, загаданное в последний момент под бой курантов, но сбылось же — и в беззвучии теряется время, секунды стынут в изломе оконного стекла, за которым видит солнечные сны март-коматозник. И ты всё-таки научился — зимней тоске и подъездной романтике. — Охренеть, конечно, сколько нового случилось в моей жизни, — Яку усмехается, сам не веря, прослеживает путь ползущей змейкой трещины, подскакивающей над каждой ступенькой лестничного пролёта. — И что во всём этом новом неизменно остаёшься ты. Лев продолжает портить стену, лишь бросает взгляд искоса в немом вопросе — я-то остаюсь, но хорошо ли это? — Моё новое без тебя не имеет никакого смысла, — Яку улыбается в букет и нервно теребит закрученный спиралькой кончик ленточки. — Я раньше вообще с трудом представлял своё будущее, как и чего, где и зачем, — Яку смотрит резко на Льва, потому что подобные вещи нужно говорить, не прячась. — А с тобой я даже готов посмотреть, что из всего этого получится. Лев застывает, оборачивается с каким-то отчаянием на лице, ребячье совсем и невинное, изумрудные волны бьются о заострённые по-кошачьи зрачки. Рядом с ним на стене красуется нацарапанная надпись “Хайба + Яку” на русском. Вот мы вандалы с тобой, безобразники, влюблённое хулиганьё. — Ты неправильно написал, — Яку покашливает, сгоняя ком, и рассеянно машет рукой на стену. — У тебя “Я” в обратную сторону. Как английская “R” получилась. Лев поворачивает голову, обводит пальцем контур неправильной буквы, выдыхает смешком со своей же невнимательности. Как младшеклассник у доски, непоседа и болтушка, в голове вместо прописей и задачек сплошные каникулы и лето на вечной перемотке. — А смысл всё равно не меняется, — отвечает он легко, смотрит в глаза и улыбается — и волны искрятся разбегом о скалы, весна не билась в окнах и не пряталась на витринах цветочных магазинов, а взбежала на восьмой этаж и оставила на щеке затерявшееся мартовское тепло. И Яку смотрит на Льва и знает здесь и сейчас — вот оно, понятное и истинное, будто пролился свет на запыленный и обвитый паутиной хлам на чердаке. Как будто не замечалось очевидное и думалось о лишнем, корабли всё это время ждали у берега, пока глаза ошибочно вылавливали очертания парусов на горизонте, и звезда горела так близко, что ослепила и притворялась, что никогда не загоралась на небе. А оно рисуется застывшим моментом в промёрзшем за зиму подъезде, в нацарапанном настенном признании и подаренных солнечных цветах, в отброшенных на плиточный пол двух тенях, тянущихся друг другу неспешно и необратимо. Ты и я — в неизменном и самом правильном смысле.