Кенотаф

      Ло не сомневался в том, что Дофламинго за ним следит. Иначе невозможно было объяснить то, что тот ни разу за все многочисленные налеты ему не попадался. Ло не знал, чем вызвана эта навязчивая идея, фанатичное преследование, словно оба они были одержимы, один тайно, другой явно. Возможно, Дофламинго поддавался влиянию паранойи, он был абсолютным психопатом, и копаться в его мотивах было невыносимо тяжело. Он часто совершал нелогичные на первый взгляд, абсолютно лишенные смысла поступки. Но Дофламинго оставался на плаву, правил своей собственной империей, а его враги кормили рыб на дне океана.             Ло сам себе не признавался в том, что ему важна причина, по которой Дофламинго старается не терять его из виду. Но в то же время его обжигало стыдом от мыслей о том, что это не простая расчетливость и логика. Что Дофламинго интересно, чем занят Ло. Это означало бы, что его многолетняя одержимость, возможно, взаимна. Что Дофламинго заинтересован в его жизни, в том, каким Ло вырос не рядом с ним, не в его Семье.             И сейчас Ло рассчитывал именно на то, что Дофламинго не изменил своей привычке. Направляясь на Остров по энтернал-посу, оставленному Дофламинго, он совершенно никуда не торопился. Плыл и набирался сил в дороге. Он приказывал останавливаться во всех портах, которые попадались им по пути. Не спускал паруса, сходил с корабля в город вместе с командой. Дозора он давно не боялся, его работа никогда не препятствовала безумствам Ло. Иногда он подозревал в этом влияние Дофламинго. Такой поступок как раз укладывался в рамки его нечеловеческой логики.              Ло неторопливо шагал между рядами по рынку и рассеяно скользил взглядом по разноцветным тряпкам. Утром к нему совершенно неожиданно пришло понимание того, что он выглядит… потрепанно. Он случайно зацепился за свое отражение в зеркале, когда выходил из каюты. Под глазами привычно залегли тени, волосы торчали неопрятными чёрными перьями. Его одежда была чистой, но он не мог вспомнить, когда в последний раз что-то себе покупал. Мешковатая толстовка болталась на нем, как на скелете, как будто снятая с чужого плеча. Ло нахмурился, видеть себя неопрятным ему было отчего-то неприятно. Болезненно резанула мысль о том, что Дофламинго никогда не позволял себе выглядеть плохо. Он всегда выходил к Семье, блистая белозубой улыбкой, тяжелыми золотыми серьгами и ворохом ярких дорогих тряпок. Его розовую шубу Ло считал верхом безвкусицы, но как бы он ни придирался, на Дофламинго даже она смотрелась великолепно. Ло нахмурился, ему не нравились отголоски зависти и жалости к себе в собственных мыслях.             Позже он шел по рынку, ощущая себя абсолютно и совершенно слабовольным. Перед Дофламинго ему хотелось выглядеть хорошо, и он ничего не мог с этим поделать. Он рассматривал яркие рубашки и совершенно не мог представить их на себе. Ло остановился у ряда с вещами в традиционной черно-белой гамме и обреченно вздохнул. К нему тут же подскочил хозяин лавки, почувствовавший его затруднение, и Ло закружило в водовороте его болтовни и тряпья.              В каюте Ло разглядывал себя в узком и высоком ростовом зеркале и не мог узнать. Его обычная угловатость исчезла, сухие мышцы бедер были затянуты в черные узкие джинсы, руки в чернильных татуировках до локтей скрывала свободная черная футболка с мягким, опущенным рукавом. Ло почувствовал, как в щекам приливает жар, ему захотелось рассмотреть себя получше, увидеть свое новое измененное отражение со всех сторон. Ло ощущал себя скованно, он прикрыл глаза, когда воображение само подкинуло ему картинку: Ло, стройный и скорбный, по-юношески угловатый, с тяжелыми узлами костей, а за его спиной – Дофламинго, яркий и кричащий. И ни сантиметра расстояния между их телами. Он на мгновение позволил себе представить, как хорошо ощущался бы твердый, огромный и горячий Дофламинго, если бы Ло было позволено к нему прислониться, быть рядом с ним. Как Дофламинго нависал бы над ним, стремясь закрыть своей громадой роста ото всех, скрыть его за полами пушистой объемной шубы, так, как это было в детстве.              Ло тряхнул головой, отпугивая приятный, но ненадежный морок. Красивые тряпки в любом случае пригодятся ещё очень нескоро, и этот факт был удручающим. Сходить на весенний остров в чем-то кроме штормовки и прорезиненных ботинок было плохой идеей, и Ло смирился с мыслью о том, что костюм придется отложить. Щеки тронул румянец, когда Ло подумал об обстоятельствах, в которых он мог бы надеть эти вещи ещё хотя бы раз. Существовал крошечный шанс, при котором Дофламинго его не убьет, как только увидит, и не посадит на цепь, а позволит Ло остаться рядом добровольно, хотя бы на какое-то время. Окинув себя взглядом в последний раз, Ло с сожалением стянул одежду и аккуратно сложил её в шкаф, который скалился растрепанными вешалками и полками, как пасть нелепого монстра. Бросать в дальний угол вещи, подобранные с таким трудом, ему показалось кощунственным и неправильным.              С силой захлопнув скрипящие непослушные дверцы, Ло обрушился на стул, ощущая, насколько сильно его вымотала даже такая незначительная прогулка. Принятие всего, что было связанно с Дофламинго, давалось ему ценой титанического напряжения. Он чувствовал себя так, как будто тело сопротивлялось каждой его попытке принять и осознать себя, наказывая его постоянным утомлением и усталостью. Отгоняя все мысли о розовом, шумном и пернатом, Ло задумался, слушая приглушенные звуки, которыми сопровождалось отплытие с очередного острова.             Выдвинув ящик письменного стола, такой же рассохшийся и надтреснутый, как сам Ло, он вытащил оттуда старую расписную шкатулку. На крышке был изображен незамысловатый узор, тонкая неизвестная вязь, линии закручивались в спирали и завитушки без начала и конца. Ло задумчиво водил по ним пальцами, наслаждаясь гладким древесным рельефом и пустотой в голове. Не давая себе опомниться, он перевернул шкатулку над столом, вытряхивая из неё три черных пера, три розовых, и четыре потертых старых золотых монеты. Все, что у него осталось от детства с семьей Донкихот. Не давая себе обдумать этот порыв, Ло неосторожно сгреб все в карман привычной старой толстовки.