Кенотаф

      Ло не мог понять, когда он нашел в себе наконец столько сил и решимости разобраться с тем, что так долго его мучило. Боль срослась с ним так сильно, что только сейчас он понимал: все последние годы он жил стариком, боялся сделать лишнее движение, чтобы не стало больнее. Зато сейчас, переступив через свою душевную немощность, он ощущал в себе если не силу к действию, но способность жить дальше, а не просто плыть по течению, с каждым годом угасая всё больше.              Утром за завтраком он набросился на еду, как будто был узником, месяцами не пробовавшим ничего слаще воды и хлеба. Команда смотрела на него с неверием, последние месяцы функция Ло за столом была скорее номинальной: он приходил тогда же, когда и все, потому что задача капитана – всегда быть со своей командой. Но он либо совсем ничего не ел, либо едва притрагивался к еде. Сейчас же он с каким-то остервенением вгрызался в сладкий сочный фрукт, и липкий сок стекал по ладони. Стол Дофламинго всегда был полон фруктов, сладостей, пряного. Он во всём обнаруживал свою нелюбовь к обыденному, даже в еде. И сейчас Ло злорадствовал, пировал на обломках своей вынужденной аскезы.              Когда завтрак закончился, Ло подозвал к себе Бепо. Впервые за долгое время он чувствовал, что поступает правильно:       — Бепо, пойди в мою каюту и возьми в столе Этернал Пос, теперь курс выстраиваем по нему.       Глубоко внутри Ло чувствовал облегчение от того, что не выкинул его и не разбил, хотя соблазнялся этим множество раз. Этот компас отправил ему Дофламинго. Оставил с запиской на корабле, за которым Ло и его команда гонялись между островами больше месяца. Этот компас, брошенный ему тогда, как собаке кость, разъярил Ло. Дофламинго знал, что он собирается потопить этот корабль, и даже не озаботился его спасением. Оставил не как жертву, а как знак своего наплевательского отношения ко всем потугам Ло его задеть и хоть чем-то навредить.

***

      С каждым днем они приближались к острову всё ближе. Ло чувствовал, как климат постепенно становится мягче. Укрывшись пледом, он в одиночестве лежал в шезлонге на палубе и жмурился от ощущения прохладного свежего ветра. Первоначальный прилив сил схлынул, и сейчас он чувствовал себя уставшим и разбитым. Не полным желания к саморазрушению, как несколько месяцев назад, а утомившимся, как будто он из своего возраста за несколько недель состарился на несколько десятков лет. Его организм восстанавливался, всё свободное время Ло ел и спал, набираясь сил.              В висках надоедливо ныло, но Ло не хотел принимать лечебные порошки или отвары, которые настойчиво подсовывал ему Бепо. Чувствовал, что они не помогут, физическую боль от психологической он умел отличать. Ло нехотя соглашался только на успокаивающий чай. Травы, собранные на летних островах, пахли приятно и сладко, с ними он чаще проваливался в неглубокую мягкую дрёму, засыпал, слушая неровное биение своего сердца и чувствуя себя в гнезде из хрупких высушенных стеблей. Он не помнил своей матери, но в такие моменты ощущал фантомные прикосновения, и ему казалось, что воспоминание о ней становится совсем близким.              Его сны не были жуткими и утягивающими в свою глубину, как раньше. И Ло раздражался, всем существом осознавая, что сделанный им выбор был верным. Тем, что делал раньше, подавленным и тайным, он загонял себя в могилу. Мучительно страдая о Дофламинго, бегая одновременно за ним и от него. Как будто он на уровне подсознания, животной интуиции, ощущал, на каком корабле его не окажется. Топил их, оставляя живые яркие знаки, как пятна крови и клочки ткани, показывающие след жертвы, бегущей от хищника сквозь густой лес.              Иногда ему снилось томное и неясное, и просыпаясь, Ло болезненно кривился, прятал покрасневшее лицо за пледом или в сгибе локтя, ждал, пока остынут горящие скулы. Смутные образы терзали его, но не как он терзал себя сам, а шептали мягким и глубоким голосом Дофламинго, каким он его помнил. О том, какой Ло хороший и верный мальчик, раз решился наконец перестать бегать от него. Ло ощущал горячие большие ладони везде, они гладили по спине, мягкому животу, перебирали волосы. Иногда он совсем терялся, ладоней становилось больше, образ Дофламинго как будто раздваивался, молча улыбался ему кровавыми губами, и Ло тянулся к нему, силясь разглядеть подведённые тёмным глаза сквозь плёнку слёз. Ворочаясь в этом сладком мареве, Ло выныривал из сна испуганным, ошарашенным и возбуждённым, но не прикасался к себе, упрямился и стискивал зубы. Ему казалось, что Дофламинго забрался к нему в голову, вытащил из самых закрытых уголков его воображения всё самое грязное и постыдное. Его нежную, наивную и восторженную влюблённость к Росинанту и к самому Дофламинго. Они оба растили его, каждый по-своему. И к каждому из них он испытывал особую болезненную привязанность. Как ребенок, выросший без родителей, возможно, он сроднился с ними обоими катастрофически сильно.              Ло до сих пор помнил, как он прижимался к лихорадочно-горячему боку Коры-сана в последние дни их путешествия. И как делал вид, что внимание и ласка Дофламиго ему не нужны. Иногда они не брали детей с собой, и после таких налётов Дофламинго возвращался домой холодным, отчужденным и немного диким. На его лице застывала кривоватая ухмылка, но лишённая своего обычного издевательского подтекста, эхо эмоции, рябь на поверхности воды. В такие дни Дофламинго приходил в комнату к детям, когда думал, что все уже спали. Но Ло лежал в духоте под одеялом, слушал своё бешено колотящееся сердце и старался не шевелиться, чтобы не спугнуть большую ладонь Дофламинго, которая покоилась в его волосах. При Семье Ло скалился и огрызался, пытался показать свою независимость. Его не подобрали, как бедного и несчастного сиротку. Это его выбор. Не Семья взяла его, а он сам решил вступить в Семью. Но все эти размышления и гордость были хороши при свете дня, когда вокруг постоянно шумели голоса, мир бешено вращался, потому что Дофламинго и его соратники никогда не стояли на месте. А ночью, сворачиваясь в клубок, Ло зажмуривался и мечтал о вечерах, когда Дофламинго снова придет в детскую. Может быть ему что-то взбредет в голову, или навалится усталость, и он решит улечься на кровати Ло. Вместе с Ло. И тогда Ло сможет свернуться клубком у него на груди, и вдыхать самый вкусный запах ‒ парфюма, кожи, крови и вина.              В детстве Ло обрывал такие мысли, потому что чувствовал, что не заслужил ничего из того, о чем мечтал. Он был маленьким и глупым, и всё что у него было — его самостоятельность, наглость и жестокость. Он должен был заслужить любовь Дофламинго и Коры-сана. Должен был стать не их отражением, но дополнением. Их частью. Но Кора-сан предал Ло, умер, истекая вязкими каплями на сыром холодном снегу. А сам Ло предал Дофламинго. Сбежал от него, разрываемый тягой к мести. Коразон и Дофламинго были безумцами, и Ло был ничуть не лучше.              Воспоминания о детстве пугали и завораживали одновременно. Долгое время он сознательно подавлял их, не позволяя себе даже на мгновение задуматься о той силе, с которой он был привязан к семье Донкихот. К своей семье. Разрывая шестёрок Дофламинго, гоняясь по морям, обливаясь чужой и своей кровью, он совсем ничего не чувствовал. Он вытравил это ощущение, выжег его. Каждую секунду жизни перед его глазами стоял мертвый Кора-сан, с годами его лицо смазалось, а брызги крови, которые он тогда увидел на снегу, напоминали ему красный нимб. Из той ночи Ло взял себе только черную тоску в сердце и три чёрных пера из шубы Коры-сана.              Ло тяжело вздохнул и потянулся. Он не заметил, как снова начал погружаться в себя. Тело, лишенное своего главного мотиватора — ненависти и безумия, подводило. Ло чувствовал себя не сильнее новорожденного котёнка. Усилием он заставил себя подняться и побрел в сторону каюты, в ушах зашумело. Ему требовалась горячая ванна, он совсем продрог и чувствовал, что с такой погодой до простуды ему осталось недалеко.              Ло ввалился в душевую кабину и сладко застонал, когда его окатило кипятком. Он старательно намыливался, воздух наполнился запахом ромашки и полыни. Рыхлая мягкая пена, казалось, была вокруг, забивалась в глаза и в нос, окружала его пахучим облаком. Ло с усилием растирал закаменевшие мышцы, остервенело тёр чёрные татуировки, и впервые за долгое время чувствовал себя уставшим, но живым, как после долгой болезни.