Until the stars do us part

Апрель в этом году выдался, что и говорить, капризным, а конец — на редкость дождливым. Таким, словно бы несчастный четвёртый из двенадцати братьев упорно не хотел уходить и плакал, понимая, что время всё ещё неумолимо и пощады от него не получишь. Бомгю, в одиночестве сидящий в приглушённом свете розовой гирлянды под потолком, с ума сходит от желания поплакать вместе с этим несчастным дождём. Уже три недели, как он не видел Субина, улетевшего в командировку от своего турагентства, и ровно столько же, как он с трудом засыпает по ночам. Комната, обычно полная их разговоров, глупых шуток и смеха, теперь давит своей тишиной. Мягкая кровать, что всегда хранила тепло их объятий, нынче пуста и холодна, а шторы шоколадного оттенка, ранее напоминавшие любимую сладость, угнетают своей темнотой. Именно их усталым движением отодвигает Бомгю, чтобы рассеянным взглядом заскользить по каплям на окне. Свет от уличного фонаря завораживающе рассыпается по ним, будто разбиваясь на крошечные осколки, и на несколько секунд заставляет Бомгю забыть о пустоте и душащей тоске. Дождь шумит монотонно и успокаивающе, шуршит листьями деревьев и наводит на Бомгю одновременно и тоску, и умиротворение. Зажатый в ладони телефон, оживая, разгоняет их по углам комнаты звонким рингтоном. — Субин, — улыбается в трубку Бомгю, слыша на другом конце радостное приветствие. — Я думал, уже не позвонишь. — Урвал время между застройкой на Луне и спасением мира специально для тебя, — отшучивается Субин. Бомгю тихо смеётся. — Уже освободился? — На сегодня — да. — А когда домой? — снова с грустью в голосе тянет Бомгю. Субин ненадолго замолкает, но Бомгю поклясться готов, что слышит и чувствует, как он улыбается. — Скоро, солнце. Совсем скоро. — Ну! — хнычет Бомгю. — Когда скоро? Может, я не дождусь какую-нибудь жалкую минуту и умру от тоски без тебя… На этих словах он демонстративно тяжело вздыхает и откидывается на подушку. Тоже нарочито шумно. — Королева драмы, — усмехается Субин, и Бомгю слышит, как он с наслаждением втягивает через трубочку какой-то напиток. — Вкусно тебе? — дуется он, кривляясь, словно Субин это видит. — Очень. — Опять балуешься всякими пафосными коктейльчиками в своих крутых отелях без меня, да? — А вот тут ты не угадал, — явно довольным тоном отвечает Субин. — Это всего лишь кофе. — Всего лишь? — уточняет Бомгю подозревающим тоном. — Ладно, это фраппучино на кокосовом с шоколадно-карамельным сиропом, шоколадным печеньем и взбитыми сливками, — признаётся Субин, с каждым словом всё больше раздразнивая и без того голодного Бомгю, и едва слышно смеётся, слыша, как у того урчит в животе. — Мажор хренов, — бурчит он в ответ. — Смотри, чтоб не слиплось чего-нибудь. — Не переживай, — всё ещё смеётся Субин. — Ради тебя даже не допью, если будет нужно, чтобы приехать в целости и сохранности. — Какие жертвы, — вздыхает Бомгю с наигранным восхищением и тоже смеётся. — Снова не спишь? — уже серьёзнее спрашивает Субин, глядя на часы на запястье и хмурясь. — Опять без тебя не засыпается. Звучит это так отчаянно, с такой неприкрытой грустью, что у Субина всё невольно сжимается внутри. — Может, я тебе что-нибудь порассказываю, пока ты не уснёшь? — предлагает он с нежностью в голосе, от которой у Бомгю сердце тут же начинает биться ощутимо чаще. Он с энтузиазмом соглашается, ставя телефон на громкую связь и кивая часто-часто, и у Субина, хотя он и не видит этого буквально, перед глазами возникает именно такая картина. Сев поудобнее в тесном кресле, он закидывает ногу на ногу, ставит стакан с фраппучино на подлокотник и перехватывает телефон другой рукой. — Создаётся впечатление, что люди из одного городка явно кайфуют от жизни в нём. Знаешь, какие там есть улицы? — с улыбкой говорит Субин, слыша шорох одеяла и тихое вопросительное мычание в ответ. — Апельсиновая, Красивая, Изящная, Цветочная, Солнечная, Неоновая, Розовая, Счастливая, Светлая, улица Созерцания, улица Улыбок, улица Добра… Субин неустанно перечисляет названия, порой замолкая на пару секунд, чтобы вспомнить ещё несколько, а где-то далеко от него слышатся редкие тихие смешки в подушку, переходящие постепенно в бессознательные машинальные улыбки. Не сумев вспомнить очередную улицу, Субин принимается рассказывать об их историях и примечательных вещах. И под его успокаивающий голос Бомгю понемногу проваливается в полудрёму, краем уха слыша про оранжереи на Цветочной и давние постройки всех оттенков розового, из-за которых в цвет была названа и улица, пока окончательно не отключается где-то на рассказе о приветствующих друг друга по утрам прохожих — кажется, это было про улицу Улыбок. В какой-то момент, закончив один из рассказов, Субин делает глоток остывшего фраппучино и прислушивается, закрыв второе ухо ладонью, после чего широко улыбается — в трубке раздаётся тихое сопение уснувшего Бомгю. — Сладких снов, солнце, — шепчет ему Субин, прислушиваясь ещё на несколько секунд, чтобы убедиться, что он и правда крепко спит. — Утро у тебя будет действительно добрым, — говорит ещё тише и, бесшумно посмеиваясь, завершает звонок, следом за которым буквально через минуту раздаётся на нескольких языках объявление о начале посадки на рейс до Сеула. Дождливого, хмурого, но такого долгожданного и такого родного — того, где видит сны (вероятно, о нём) ни о чём не подозревающий Бомгю, что заснул под убаюкивающий шум дождя и далёкий, через тысячи километров голос Субина, а проснётся уже в его тёплых объятиях. И, скорее всего, не вылезет из них как минимум до обеда — по крайней мере, так с улыбкой думает уже в самолёте сам Субин, прежде чем тоже провалиться в сон.