Until the stars do us part

«Абонент вне зоны доступа», — звучит холодным голосом из телефонной трубки, которую Субин сосредоточенно прижимает к уху плечом, пока вынимает чуть подгоревшую сбоку запеканку из формы. Он хмурит брови и расстроенно цыкает, выключает всю кухонную технику и выходит в коридор, где принимается искать зонтик — на улице льёт, как из ведра, а у его рассеянного чуда, опять заработавшегося допоздна, даже капюшона на куртке нет. Однако ни тогда, когда Субин приходит на остановку, ни спустя ещё полчаса Бомгю, который давно должен был быть дома, не появляется. Субина накрывает волной беспокойства: в такую мерзкую погоду с ним и случиться что-нибудь могло. Вспоминая пешую дорогу, которой иногда ему приходилось ходить вместе с Бомгю, он быстро пересекает улицы — одну за другой, дом за домом и переулок за переулком, и словно невидимая тонкая нить пролегла и тянет за собой сквозь всю эту часть города, по которой Субин уже едва не бежит. До района с собачьим приютом, где подрабатывает Бомгю, рукой подать, и тревога всё сильнее давит изнутри на Субина, пока он проходит очередную улицу и забегает за угол. Забегает и останавливается, наконец переводя дыхание. Под коротеньким навесом закусочной, почти не защищающим от сильного дождя, на каком-то пустом ящике сидит насквозь промокший Бомгю. И он явно не сразу понимает, что к чему, когда его перестаёт обливать водой, и с удивлением поднимает голову на Субина, держащего над ним зонтик с расслабленно-усталой улыбкой. — Суби? — дрожащим голосом спрашивает Бомгю, и Субин только в этот момент замечает, что тот плачет, украдкой вытирая слёзы. — Что случилось, маленький? — вздыхает Субин, опускаясь перед ним на корточки и натыкаясь взглядом на царапину под глазом и ссадины на коленях. Бомгю жмурится и тихо шипит, когда по лицу аккурат в царапину стекает едкая солёная слезинка, но Субин бережно вытирает её кончиком пальца. — Ничего особенного, — всхлипывает Бомгю, тяжело сглатывая из-за резко появившегося кома в горле. — Просто… Просто… Но он не выдерживает и начинает плакать, уткнувшись в плечо Субина и крупно вздрагивая от холода и слёз. — Уберите от меня всю эту чёртову жизнь, я уже не вывожу, — звучит отчаянно и навзрыд, отчего у Субина колет в сердце. — Я ничего уже не могу. У меня ничего не получается и всё идёт наперекосяк, — воет Бомгю, сжимая пальцами воротник чужой куртки, пока Субин успокаивающе поглаживает его по спине. — Что-то не ладится на работе? — спрашивает он тихо, поудобнее перехватывая зонтик. — Всё не ладится, — всхлипывает Бомгю. — Под воротами приюта опять оставили подкидыша, закончились опилки для вольеров, мешок крупы для каши вымок весь из-за дождя, а пока гулял сегодня с собаками, как обычно, один из стареньких пёсиков вдруг испугался грохота машины с дороги и налетел на меня, повалив в грязь и заехав лапой по лицу, — тараторит Бомгю, оторвавшись от плеча Субина, на котором расползлась лужа от его горьких слёз. — Поверх вчерашних порезов на руках мозолей заработал, ссадил колени, потому что упал, тщетно пытаясь успеть на последний автобус домой… В универе опять придурки из другой группы смеялись над тем, что я работаю с собаками, а препод не зачёл мне сегодняшний семинар, потому что я почти ничего не успел к нему подготовить. Субин, под конец этой печальной тирады став совсем хмурым, поднимает на себя лицо Бомгю и долго смотрит в его заплаканные красные глаза, поглаживая царапину подушечкой пальца. — Я горжусь тем, как ты всё успеваешь и сколько ты сделал, — наконец говорит Субин. — Но рано или поздно ты всё равно бы вымотался, поэтому позволь себе наконец-то отдохнуть. Ты отлично поработал, — улыбается он и заправляет Бомгю за ухо выбившуюся прядь волос. — Я не могу отдыхать, у меня на завтра ещё… — Доклад, я помню, — договаривает Субин. — Я доделаю за тебя презентацию, а ты ляжешь спать пораньше и встанешь попозже, прогуляв первую пару, потому что там вас препод даже не отмечает, как ты сам говорил. Да и собаки тебя обязательно дождутся, сколько бы ты ни отсутствовал, потому что любят тебя явно больше, чем любых других работников. Остановись, Гю, и дай себе время восстановиться, — вкрадчиво шепчет Субин, беря его за руку. — Я понимаю, что для тебя всё это важно. Но подумай, пожалуйста, хотя бы немного и о себе. Твоё состояние важнее любых дел. Бомгю отводит взгляд и снова плачет, но теперь уже беззвучно — голос садится из-за холода и надрывного монолога. — Иди сюда, горе моё не луковое, — вздыхает Субин, обнимая своего несчастного трудоголика, и тот расслабленно выдыхает. — Ты замёрз. Пойдём домой. — Я… Я не могу, — расстроенно тянет Бомгю, поджимая ноги. — У меня жутко болят сбитые колени. Поэтому я и сидел тут: у меня разрядился телефон, и я даже не мог вызвать себе такси. Ждал, пока боль утихнет. Субин на всё это качает головой и поднимает Бомгю с места, а затем закидывает его себе на спину и медленно, но бодро принимается идти в сторону дома. — Теперь я тебя и в ближайшие несколько дней из дома не выпущу, — ворчит Субин с напускной строгостью, но за ней скрываются лишь искренние переживания за любимого человека. За того, который так не любит заботиться о себе, что тщетно пытается его переубедить, но Субин, конечно, остаётся непреклонен. А любимая сырная запеканка Бомгю, приготовленная заботливым хёном и ждущая дома, становится для него решающим аргументом. Хотя их, конечно, на деле куда больше; но только благодаря Субину он, пожалуй, всё ещё не убился где-нибудь в переулке и не слёг от истощения, совмещая учёбу с работой. И пусть в этот раз Бомгю впервые выгорел и устал так сильно — он знает, что рядом с Субином он действительно может побыть слабым и благодаря его заботе всё равно рано или поздно будет в порядке, даже если совсем не умеет отдыхать.