Вазочка для нарцисса

Златопуст Локонс сидел, подогнув под себя ноги, в кресле у заваленного собственными книгами стола. Все обложки этих книг были украшены его портретами — о, как долго ему приходилось воевать с издателями за каждые четверть дюйма, что они занимали! Право, зачем на переплётной крышке быть чему-то, кроме названия, имени автора и его очаровательного лица? А если ничего другого там быть и не должно, то почему же, скажите на милость, нельзя, чтобы лицо занимало девяносто процентов поверхности? Златопуст досадливо покачал головой. Нахлынувшее воспоминание было таким ярким, что он даже поморщился. Вообще-то, с воспоминаниями у него было туго. Память стараниями целителей возвращалась быстрее, чем могла бы, но всё же лениво, урывками, наскоками. Даже спустя два месяца лечения периодически случались конфузы. Ещё сегодня утром он не помнил, что такое тыквенный сок, и страшно обидел сиделку, принёсшую ему этого сока из собственных запасов, сказав, что потеря памяти не должна лечиться такими мерзкими зельями. Зато все изгибы своей знаменитой подписи помнил в совершенстве. Или вот, например, с этими книгами. Когда Локонс открыл их в первый раз после злополучного «обливиэйта», он очень огорчился, что не узнаёт описанных в них подвигов. К счастью, ему быстро объяснили, что они принадлежат другим людям. «Ох, просто гора с плеч», — сказал он тогда с улыбкой, только его энтузиазма никто почему-то не разделил. Он до сих пор не помнит того, как всё это сочинял. Не помнит, почему ему захотелось прославиться именно таким образом. Не помнит, как накладывал заклятье забвения на других людей. А вот как спорил с оформителем «Духов на дорогах», что золотых блёсток на корешке должно быть больше, чем этому дуралею хочется, помнит, ещё как помнит, будто это было вчера! Нет, и кого они только берут на работу?.. Локонс вздохнул. Портреты на обложках тоже потерянно вздыхали, поводили плечами и виновато зыркали исподлобья. А ведь некогда они лучезарно улыбались. Это он тоже помнит. Колдомедики — как их там по именам?.. — в один голос утверждали, что ещё немного, и его можно будет выписывать. Во всяком случае, говорили они, он уже вспомнил почти всё, что ранее занимало его мысли большую часть времени, а к таким мелочам жизни как простейшие школьные заклинания или имена других магов он всегда был равнодушен. Да, целители искренне старались сделать всё, чтобы он покинул больницу как можно раньше. Благодаря их рвению он мог наслаждаться отдельной палатой — было решено, что другие больные могут негативно повлиять на процесс выздоровления. И над книгами, лежащими сейчас на столе, они тоже потрудились изрядно: во всех томах были тщательно подчёркнуты места, где Локонс говорил о себе правду, и с удвоенным старанием вычеркнуты те, где лгал. Он нашёл бы такую заботу милой, если бы персонал, сделавший это, заботился о его комфорте, а не о том, чтобы он побыстрее освободил койку. Златопуст уже понял, что его здесь никто не любит. Самому ему покидать обжитое, комфортное местечко совершенно не хотелось, и поэтому он вообще перестал открывать книги, чтобы не спотыкаться о наставительно подчёркнутое и язвительно вычеркнутое. Тем более, что второго было куда больше… И куда он пойдёт? Кому он теперь нужен? С тех пор, как весть о лжи, которой он даже не помнит, разнеслась по магическому миру, Златопуста не навестил ни один знакомый волшебник. Зато гневных писем слали столько, что заведующему отделением пришлось наложить на палату защитные чары. Лучше бы он отшиб себе память навсегда… Локонс уныло задумался, а потом яростно стукнул кулаком по столу. В эту же секунду, вторя его удару, что-то стремительное и тяжёлое врезалось в окно. Локонс ошарашенно обернулся. Запахнул на груди лиловый халат, подошёл к окну. Озираясь, осторожно его приоткрыл. В комнату влетела небольшая взъерошенная неясыть. Она описала круг над златокудрой головой Златопуста и приземлилась на одну из книг, деловито переступив лапками. Её глаза воззрились на него сосредоточенно и будто изучающе. Локонс с горечью подумал, что теперь, когда он стал беспамятным, даже птицы выглядят умнее, чем он. А может, так всегда и было?.. Но главное, в клюве совы было зажато письмо. «Эй, это не очень-то вежливо, — сказал Златопуст, кивнув птице на то, где она стоит. — Тебя не учили, что с портретами великих людей нужно обращаться аккуратнее? Или ты от моего издателя?» Сова аккуратно положила конверт рядом с книгой и снова внимательно взглянула на адресата. «Если ты ждёшь еды, у меня нет ничего вкусного, — грустно сказал Локонс, взяв письмо. — Когда я хочу сладостей или новую расчёску, я прошу их у персонала взамен на то, что съедаю всю тарелку супа или обещаю сам застилать постель. Сегодня не такой день». Поняв, что не дождётся угощения, неясыть вылетела в окно так же стремительно, как влетела. Локонс закрыл за ней тугую, гудящую раму и, вновь усевшись в кресло, поспешил распечатать конверт. Кто же мог ему написать? «Здравствуйте, премногоуважаемый Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, почётный член Лиги защиты от тёмных сил и (чего Вы, возможно, не помните) пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку! Приключившееся с Вами несчастье не на шутку взволновало и огорчило меня, мистер Локонс. Прошу, пошлите страждущему сердцу хотя бы пару строк: всё ли с Вами благополучно настолько, насколько это возможно в такой ситуации? Не нуждаетесь ли Вы? В порядке ли Ваше настроение? Не снедают ли Ваш возвышенный, хоть и затуманенный ум сомнения и тревоги? Вероятно, Вам сейчас тяжело. Но не переживайте — эти трудности не смогут одолеть Вас. Вы непременно вернётесь к счастливой и плодотворной жизни. Если Вам необходима какая-либо помощь, а попросить некого, или Вы не знаете, как — я к Вашим услугам. Я могу стать посредником между Вами и этим незнакомым, возможно, пугающим и часто недружелюбным миром, или хотя бы снабдить Вас необходимой информацией либо вещами. А также, разумеется, поддержкой… Прошу извинить меня за такое уточнение, но, если вдруг Вы запамятовали, эта птица — почтовая сова, которая разносит письма. Не бойтесь её, она не кусается, если не совать ей пальцы в клюв. Если Вы хотите отправить ответ, Вам нужно написать его на пергаменте и вручить ей. Ответ, прошу уж очень меня извинить, пишется самопишущим волшебным пером или обычным пером с помощью чернил. Чернила — право, простите, если говорю очевидные вещи — это красящая субстанция тёмного цвета в маленьком закрытом сосуде. Она очень пачкается, поэтому будьте осторожны. Вам наверняка интересно, кто же тот доброжелатель, что прислал такое письмо. Это Ваш преданный поклонник. Да, поклонник, не имевший чести писать Вам раньше, но пламенно заверяющий, что верные сердца живы ещё на этой земле! И, мистер Локонс, быть может, Вам не понравится то, что я хочу сейчас сказать, но… Не нужны Вам никакие подвиги. И никогда нужны не были. Искренне (в отличие от всяких подлецов) Ваш, Доминикус Грир. P.S. Ещё раз простите, но иначе моё сердце будет неспокойно: чтобы написать письмо, перо нужно обмакнуть в чернила». Закончив читать такое диковинное послание, Локонс был в равной мере тронут и заинтригован. Он уже привык, что незнакомые люди презирают его, пытаются с ним повздорить, а иногда и подраться, от чего не было спасения, пока дверь палаты не защитили магией. Он почти никогда не понимал, почему на него взъелся тот или иной разъярённый посетитель. Если это родственники потерявших память, то разве к большинству тех несчастных она уже не вернулась? Да и ничего, кроме своих подвигов, они не забывали. А если это бывшие поклонники… Что ж, с такими поклонниками не надо и врагов. Во всяком случае, добры с ним были только колдомедики и сиделки. И то, это была дежурная доброта людей, привыкших, что к больным надо относиться хорошо, а то их здоровье ухудшится и тогда от них не избавишься вовек… Порывшись в ящике стола, Локонс достал оттуда лист пергамента и любимое павлинье перо. Самопишущие? Никогда! Златопуст любил сам выводить ответные письма от первой до последней строчки, смакуя каждое слово и наслаждаясь каждой завитушкой своего изящного почерка. Правда, роскошное перо из хвоста павлина он использовал только для автографов. Но, пожалуй, кто бы ни был этот Грир, он заслужил, чтобы ответ к нему был целиком написан этим сакральным инструментом. «Дорогой Доминикус Грир! Мне было очень приятно получить Ваше письмо. Здесь, в этих больничных стенах, оно немало поддержало и, не побоюсь этого слова, вдохновило меня. Заметьте, что редкий поклонник может послужить для любимого писателя вдохновением! Моя временная обитель давно защищена от сов, потому что, как Вы сами догадываетесь, меня беспрестанно одолевают оскорблениями и даже угрозами. Главный целитель, чьё имя я не помню, говорит, что это вредно для здоровья, и что больница Св. Мунго — не совятня. Не могу предположить, как Вашей птице удалось проникнуть к моему окну. Вероятно, Вы были очень настойчивы в применении каких-то обходных чар. Кстати, первое, что сделала сова, оказавшись в палате, это уселась прямо на мой портрет. Кажется, в отличие от Вас, она не слишком почтительна, а? Ну, я шучу. Моё самочувствие достаточно улучшилось, чтобы целители с каждым днём находили всё больше вздорных причин для скорой выписки. Если так пойдёт дальше, мне придётся симулировать регресс. Пока мне не в чем просить Вашей помощи, но, если последующие письма будут столь же воодушевляющими, я буду рад с Вами беседовать. И всё же при всей трогательности Вашего послания одно место в нём осталось для меня непонятным. Что именно Вы имеете в виду, говоря, что мне не нужны подвиги? Эта мысль, к сожалению, слишком оригинальна, чтобы не нуждаться в пояснении. С наилучшими пожеланиями, Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, почётный член Лиги защиты от тёмных сил и (как это забыть!) пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку. P.S. С удовольствием прилагаю к письму колдографию, подписанную лично для Вас. На мой вкус она довольно миниатюрна, но Вы, в отличие от здешнего персонала, сможете оценить её по достоинству». Закончив послание, Локонс удовлетворённо вздохнул. Вот он — благородный труд, так благотворно влияющий на человека. Благородный и гораздо более приятный, чем борьба со всякими монстрами. Чтобы понять это, не надо даже пробовать. Конечно, ему «не нужны никакие подвиги». Теперь-то он это понимает. Зачем придумывать то, что можно так легко забыть? Если он до сих пор не вспомнил ни зарождения авантюрной идеи, ни чувства воодушевлённости ею, ни старательного воплощения и кропотливого описания — значит, это ненужное, наносное. Здесь его собеседник попал в самую точку. Но… Разве тогда сам Златопуст — нужен? Разве возможно добиться славы без лжи? Что ему было делать без кражи великих свершений, и что делать теперь?.. Впрочем, для начала следует отправить письмо. Только как, если сова улетела? Златопуст подбежал к окну и в панике дёрнул на себя ручку. О, разумеется, неясыть ждала на карнизе! Некогда так же терпеливо его поджидали у дверей «Флориш и Блоттс» почитатели. Какая всё-таки умная птица. Когда Локонс протянул ей вместе с письмом гигантскую колдографию, свёрнутую в рулон наподобие обоев, сова посмотрела на него, как на идиота, но ему это уже было не важно. Да и не привыкать.