Вазочка для нарцисса

Со следующим письмом Грир задерживался. «Похоже, он так рад, что не может найти слов», — сочувственно думал Локонс. В былые времена он объяснял этим почти все случаи, когда ему приходилось ждать почту, будь то контракт от получившего рукопись издательства или вексель на кругленькую сумму. Наконец, поздно вечером, когда он уже переоделся в пижаму и, накрутив на бигуди волосы — всего пара прядок у лба, ничего предосудительного! — хотел лечь в постель, раздался знакомый звук удара в окно. В этот момент Локонс как раз задул свечу. Пришлось срочно зажигать снова. «Наверно, сова так ведёт себя из-за защитных чар, — догадался Златопуст. — Найти меня она может, но окна не видит». Стараясь скрежетать рамой потише, он впустил сердитую неясыть — книги заранее были предусмотрительно прикрыты — и забрал конверт. Как хорошо, что Гриру всё-таки удалось сегодня совладать с экстазом! В этот раз почерк Доминикуса уже не был чётким, выверенным и очень крупным, чтобы не утомлять больного: он превратился в неаккуратный, беспорядочный, спотыкающийся — видно, рука Грира сильно дрожала от радости и волнения. «Здравствуйте, великославный Златопуст Локонс, рыцарь Ордена Мерлина третьего класса, почётный член Лиги защиты от тёмных сил и пятикратный (скоро будете и шестикратным, и семикратным!) обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку! Пишет Вам всё тот же Доминикус Грир, который отныне тоже обладатель грандиозного приза — Вашей колдографии с Вашей несравненной росписью! Сердечно благодарю Вас за этот портрет: он станет главным бриллиантом моей коллекции, посвящённой Вам — ранее это почётное место занимало Ваше сломанное перо. Вы некогда кинули его через плечо, досадуя, что теперь нечем будет надписать бок лысой кошки, которую протянула для автографа очередная поклонница. Как видите, я хорошо знаком с Вашей биографией — не вымышленной, а настоящей, ещё более благородной и возвышенной! До чего же я был счастлив, получив ответ и обнаружив Вас почти полностью оправившимся от недуга! Если обычно счастливую душу называют окрылённой, то в моей затрепетала целая тысяча совиных крыл! Кажется, сами мои руки превратились в крылья — пальцы весь день отказывались держать перо. Теперь передо мной стоит задача не разочаровать Вас и не оказаться скучным. Я так взволнован, мистер Локонс… Вы спрашиваете, что я имею в виду, утверждая, что Вы прекрасно обошлись бы без подвигов. Ох, да ведь за подвиги любить легко. Это доступно самой мелкой душонке, самому равнодушному сердцу. А где все эти обожатели сейчас?.. Кажется, их место заступили злопамятные гоблины и пронырливые змеезубы. Страшно слушать то, что они, неблагодарные, говорят за Вашей гордо выпрямленной спиной! Да и зачем Вам, мистер Локонс, любовь тех, кто рад тому, что Вы подвергаете себя опасностям, и хочет, чтобы это продолжалось дальше? Трижды простите меня, невоздержанного, если мои слова звучат непочтительно! Я лишь хочу сказать, что, узнав, что Вы присвоили себе чужие деяния, ни капли не разочаровался в Вас. Моё восхищение не угасло. Мой восторг не померк. Потому что прежде всего и больше всего меня восхищало не то, что Вы сделали, а то, какой Вы есть. То, как сильна в Вас потребность любить себя и быть любимым другими. И потому, когда к Вам полностью вернётся память, я прошу: не бойтесь, заявляйте о себе, требуйте славы, требуйте того, чего достойны всегда, вне зависимости от Ваших деяний! Вы рождены, чтобы сверкать и сиять, чтобы чаровать, радовать, и бесконечно этим наслаждаться. Готовый наслаждаться вместе с Вами, Доминикус Грир». Впервые за много-много месяцев Локонс был так польщён, что даже озадачен. Ведь раньше ему никто не говорил подобных слов. Конечно, у него проблемы с памятью, но… Такого он бы не забыл. Подумать только, Гриру действительно всё равно, Златопусту ли принадлежали те дела, что прославили его, или нет. Он даже… предпочёл бы, чтобы их не было?.. Предпочёл бы, чтобы Локонс не бросался прямиком в когти смертельной опасности, спасая деревеньку-другую беззащитных людей. Предпочёл бы, чтобы он не обладал трофеями, которых не удавалось заполучить ни одному волшебнику в истории. Предпочёл бы, чтобы газеты не соревновались в эпитетах, описывая его храбрость и ловкость, а читательницы не признавались наперебой, что рядом с ним им не был бы страшен и самый грозный монстр. Разве не о таком поклоннике Златопуст тайно мечтал всю жизнь? Если в душе Доминикуса трепетали и хлопали, как в безумных овациях, совиные крылья, то в его душе поднимались в первый полёт бабочки, неожиданно вылупившиеся из флоббер-червей беспамятства. Его грудь наполняла благодарность. Кто бы что ни говорил, а своих обожателей Локонс ценил больше всего на свете. Не считая собственной великолепной персоны, разумеется. Это логично: пренебрегают поклонниками знаменитости, не склонные к самолюбованию. Они воспринимают свой успех отдельно от себя — как результат тяжёлой работы, поэтому относятся к нему трезво, и смотрят на тех, кто их идеализирует, либо со сдержанным дружелюбием, либо с откровенным презрением. Златопуст был не таков. Он любил своих поклонников до безумия. Да, конечно, эта любовь рождалась в ответ на их любовь. Даже больше: он любил в них только их любовь к нему, или то, что помогало им лучше его любить. Но как же сильно он это любил! Перед ним можно было унижаться до бесконечности — он испытал бы уважение, а не презрение. К счастью, он не знал, сколько раз этим пользовались досужие шутники… А вот теперь выяснилось, что отвечать взаимностью было не на что. Видимо, все эти волшебники любили не его, а тех, кого он якобы спасал, раз им так важно, кто именно это делал… И только Грир понимает, что величие Локонса — не в поступках. Его величие — в самом величии. Это ведь так очевидно. И всё же в мире, населённом глупцами, любой разумный человек кажется гением. Изголодавшийся по обожателям, Локонс испытывал настоящую эйфорию от такого восторга, — тем более, что для этого не нужно было ничего делать. Ещё буквальнее, чем до забвения. Вынырнув из размышлений, Златопуст понял, что уже много минут сидит, крепко сжав письмо Грира, и смотрит в одну точку, которая даже не является зеркалом. Он решил, что отправит ответное послание позже, и постарался доходчиво объяснить это сове. Ещё не хватало, чтобы её здесь увидели — пусть, как в тот раз, ждёт за окном. Когда, недовольно ухнув, птица наконец улетела, Локонс лёг в кровать. Постельное бельё, которое никто в Мунго, кроме него, не называл жёстким, в этот раз казалось шёлковым, как речи Доминикуса и, подобно им, обволакивало нежно и деликатно. Спать совершенно не хотелось. Голова была такой ясной, что в неё тут же гурьбой полезли воспоминания. Только успевай следить… Дома у него тоже шёлковые комплекты. По большей части белые, розовые и голубые. Некоторые с рюшами. Остальные с кружевами… Голубой цвет особенно хорош для наволочек — всем известно, что он больше всего подходит блондинам. Голубой и синий. Синий. Цвет Когтеврана. Иногда Локонсу казалось, что только по такому принципу шляпа и определила его на этот факультет. Но скорее всего это произошло потому, что он, прибыв в Хогвартс, так чистосердечно мнил себя самым умным не только среди будущих однокурсников, но и среди всех вообще, включая преподавателей, что шляпа беспрекословно считала эту уверенность. Ну и ещё, возможно, она, увидев силу его стремления к известности и признанию, предложила самую действенную стратегию — развивать интеллект и эрудицию. Сперва юный Златопуст от гордости задирал нос до неба, и даже там не видел предела своему превосходству. Потом понял, что далеко не самый умный ни в школе, ни на курсе. А ещё позже решил, что и не подумает идти к славе путём зубрежа. Верно, его способности были неплохими, но если на другом факультете он бы ещё мог очутиться среди первых, то на Когтевране его ждала участь вечного середнячка. Чтобы оказаться хотя бы в тройке лидеров, нужно было трудиться изо всех сил, — а трудиться избалованный Локонс не любил с самого детства. И тогда он возгордился. В смысле, ещё сильнее. Легко быть лучшим «по правилам», сказал он себе. Легко идти по проторенной и хорошо утоптанной дорожке, снабжённой множеством указателей. Но разве истинно великие умы прославились не тем, что плевали на правила и сходили с колеи? Златопуст хотел быть не просто лучшим — он хотел быть максимально неординарным. Показать не исполнительную понятливость отличника, а нестандартное мышление гения. Ему ужасно хотелось выделиться. А как выделиться среди умников, прикладывая меньше всего стараний? Быть глупым. И он пошёл напролом через дремучий лес — куда угодно и как угодно, лишь бы прочь от протоптанной дорожки. Да, легко восхищаться тем, кто соответствует общепринятым идеалам. Гораздо труднее — тем, кто создаёт свои собственные. Знания, как понял Локонс уже на третьем курсе, это то, что ты имеешь, а не то, что тебя характеризует. Ему было нужно, чтобы любили его самого, а не набор заученных фактов. Златопусту нравилось быть самим собой — напыщенным глупцом. Часто нелепым. Часто смешным. Более того — он обожал отдавать себе в этом отчёт. Говорят, нарциссизм несовместим с осознанием своих недостатков, и тем более с самоиронией. Какая чушь. Да он наслаждался, когда его называли идиотом. Пускай одна половина магического мира презирает его за шутовство. Другую половину он заставит его за это любить. Однако, к его огромному удивлению, этот искренний и благородный метод не действовал. Популярность упорно не прибавлялась. А ведь он всегда был душкой, ни над кем не издевался, не старался самоутвердиться засчёт изгоев… Но жизнерадостный и мирный нрав не работал. Златопуста даже красивым особо не считали, а он и не пытался таковым быть, придерживаясь тех же взглядов на внешность, что и на ум. Да будь он последним уродом, он бы и тогда не мог наглядеться на своё лицо! Истинный нарцисс — а Локонс очень гордился тем, что он истинный — любуется собой, невзирая на расхожие представления о красоте. Это уже позже за ним закрепилась репутация красавчика. Слишком уж он лелеял собственную внешность, слишком уж любил наряжаться и слишком наслаждался каждым своим движением. Он был так уверен в своей неотразимости, что ему удалось убедить в этом кучу народу — так же, как он некогда убедил шляпу, что очень умён. Но на большее силы его внушения не хватило. Вскоре после того, как он окончил учёбу, произошло что-то страшное, чудовищными тенётами охватившее всю магическую Британию. Ему вместе с матерью и сёстрами пришлось эмигрировать в США, где те и живут до сих пор... Локонс тяжело дышал, глядя в потолок. Память прояснялась с ужасающей скоростью. Почти пятнадцать лет назад, когда ему было двадцать пять, Златопуст понял, что, если уж ты сошёл с утоптанной дорожки, тебе придётся проторить не менее ровную и солидную. Или хотя бы создать иллюзию, что сделал это… Он осознал, что без труда добиться признания невозможно, даже если на пути к цели пренебречь всеми правилами. Так, вспомнил Локонс, он решил примерить образ героя. А потом… Что было потом?.. Да, верно. Успех оказался оглушительным — выяснилось, что люди любят решительных и неустрашимых. С помощью лжи Локонсу удалось достичь столь завидной известности и в Америке, и, по возвращении, на родине, что он и думать забыл о том, как хотел, чтобы его принимали настоящим. Он так подсел на гимны в честь своей отваги, что перестал видеть все недостатки выбранного метода. Ну какие тут недостатки, когда поклонники готовы драться за автограф, выводить который ты учился с восьми лет, а эффектную фразу из сочинения, отмеченную преподавателем как крайне дурацкую, наперегонки записывают корреспонденты нескольких изданий. Да, порой Локонс любил блеснуть перед прессой реликтами той эпохи, когда ещё стремился быть самым умным… Иногда с умыслом. Самоирония не исчезла, лишь стала действовать в паре с осторожностью. Теперь от Когтеврана в нём осталась только любовь к синему цвету. И то он предпочитает ему лиловый. То ли подавленный, то ли убаюканный своими мыслями, Златопуст провалился в сон — нежный, как шёлк, и умиротворяющий, как своевременный гонорар. Словно, засмотревшись на воспоминания в омуте памяти, утонул в нём — и растворился… Забытая на карнизе сова исчерпала запасы терпения и полетела на охоту в ближайший лес. К её счастью, внутренние драмы Локонса были выше её понимания.