Вазочка для нарцисса

Так как Локонс не сомневался в целеустремлённости Грира и всецело настроился на встречу, он был очень озадачен, когда, глядя в ожидании в окно, увидел, что к нему снова летит сова. Никус забыл что-то сообщить?.. Он хочет отменить свидание?.. Пока Златопуст наблюдал за полётом, который казался ему гораздо более долгим, чем был на самом деле, в его мыслях зароилось сразу несколько параноидальных теорий. Когда он осознал, что у совы нет с собой никакого письма, их копошение усилилось. Осознал он и кое-что другое — небо было синим, как потолок гостиной Когтеврана, а значит, уже давно настал вечер, и время было неприёмное. Стукнув себя по лбу — очень мягко и аккуратно — Локонс посетовал, что не обратил внимания на вечерний обход, который в этот раз был очень беглым. Памятуя, что Златопуст экспериментирует с магией, к нему лишь ненадолго заглянули и спросили, всё ли в порядке. А после вечернего обхода жизнь в больнице считай что заканчивается. Куда же он позвал Грира? Наверно, Никус сообразил это и, спохватившись, послал сову с извинениями? Но ведь письма при ней нет?.. Между тем сова — это по-прежнему был Ключ — приземлилась на подоконник и оттуда бесшумно спрыгнула на пол. Локонс едва успел удивиться такому странному поведению, как вдруг облик Ключа начал меняться. Отшатнувшись и подавив желание забраться с ногами в кресло, Локонс завороженно смотрел, как сова вытягивается, её пёстрое оперенье пропадает, превращаясь где — в кожу, где — в волосы, где — в невзрачную одежду, а большие перьевые «уши» становятся оттопыренными ушными раковинами. Через десять секунд перед ним уже стоял, смущённо потупив взор, мужчина средних лет, среднего роста, самой средней внешности, зато выдающихся магических способностей и очень оригинального характера. Доминикус Грир. — Здравствуйте, мистер Локонс. Вот я и пришёл, — тихо сказал он, решившись поднять глаза. И звёзд в этих, совсем не синих глазах, было гораздо больше, чем на потолке Когтевранской гостиной. *** Так как Златопуст продолжал растерянно моргать, Никус, подойдя к нему немного ближе, заговорил снова. — С моей стороны было легкомысленно не уточнить, известен ли вам такой вид волшебства как анимагия. Простите меня за это. Заверяю, что быть таким безрассудным не в моих привычках… Я… Его голос дрогнул и, когда он улыбнулся, Локонс увидел на его глазах слёзы. Звёзды, отразившись в них, умножились. — Целый месяц носить лавровый лист во рту — не то испытание, которое покажется трудным старательному эльфу. Я знал, что обернусь именно совой: всегда чувствовал свое сходство с этими созданиями — верными слугами и друзьями волшебников. Я решил сделать это, зная, каких трудностей стоит доставить вам письмо. Защитные чары не действуют на сов-анимагов… Именно поэтому я не писал раньше — учился. Моё смущение было очень велико, но всё же я очень хотел носить письма лично, пока не понял, что не имею на это права. Вы меня совсем не знали, и я не должен был вторгаться к вам, пока вы хотя бы не намекнули, что вам было бы приятно меня видеть. К счастью, подвернулась Ариадна, которую мне удалось натаскать на обход заклятья — из обычных сов неясыти в этом наиболее талантливы. А потом вы сказали: «быть может, я ещё улыбнусь вам при встрече»… Я расценил это как приглашение, мистер Локонс, надеюсь, вы не сердитесь на меня. С этими словами Грир встал около кресла сперва на одно колено, потом на два, и, все ещё не смея коснуться кумира, запечатлел поцелуй на мягком, как тело, подлокотнике. — Потому я и выбрал имя Ключ. Это означает не только ключ к двери, которая разделяет нас, но и ключ ко мне самому. Теперь все замки открылись. Я с вами. Я так счастлив… Смиренная поза Никуса сразу вернула Златопуста к реальности и успокоила его. Он протянул руку и поправил ему волосы — как недавно не мог поправить сове. — Наверно, это ещё полезней в хозяйстве, — сказал он. — У нас никогда не заведутся мыши. А ещё тебя можно послать в редакцию, чтобы ты проследил, как… Подумать только, всё это время ты видел, как я живу! Видел, что я делаю, как пишу тебе письма… — Я старался быть ненавязчивым, мистер Локонс. В подтверждение своих слов Никус потянулся губами к ножке кресла, но Локонс подставил ему свою ладонь, к которой он тут же с упоением припал. Златопуст подождал, пока закончится самый долгий приветственный поцелуй в его жизни, и, приподняв голову Грира за подбородок, вгляделся ему в глаза. Смотреть на кого-то сверху вниз ещё приятнее, когда в его глазах нет ничего кроме тебя. И слёз. Глаза отражают лицо, слёзы отражают блеск, свет, сияние. Сияния было много, очень много. На такое никаких когтевранских звёзд не хватило бы. Локонс завороженно растёр скатившуюся слезу по впалой щеке и губам, а затем поцеловал эти губы. Наслаждаясь поцелуем, он удовлетворённо опустил веки — знал, что Никус будет смотреть на него даже в такие минуты. Грир был идеально робок, идеально чувственен, идеально податлив и пылок. У Златопуста возникло приятное чувство, будто он творит то, что происходит, как книгу. Как пролог к своей биографии, — и он же эпилог. Творит на прекрасном наречии, для изъяснения на котором не нужно звуков — достаточно движений языка. Златопуст щекотал губы Никуса языком, как не смог бы и кончиком пера, обхватывал его язык губами, как пальцы сжимают страницу, наслаждаясь неиссякаемой, как заговоренные чернила, влагой рта и сливался с ним в том прекрасном единении, в каком сливается со своей книгой автор. Вместо шелеста страниц были судорожные вздохи, вместо теплой кожи переплета — горячая кожа лица. Простодушный Доминикус Грир. Это не чистый холст, это целое множество чистых холстов, ибо у хорошего писателя каждая страница — картина. Локонс втянул Грира на кресло, которого тот так робел коснуться, и позволил ему прижаться к себе всем трепещущим телом. Никус обвил плечи Златопуста руками и, не смея ухватиться за ткань халата, судорожно сжимал и разжимал пальцы в воздухе. В этих движениях было что-то неуловимо совиное, и Локонс, заметив их, успокаивающе накрыл его руки своими. От этого движения Грир сильно вздрогнул: судорожная волна прошла по всему его телу, даже дыхание сбилось. Впрочем, нет — оно и не приходило в норму с той секунды, как Никус ступил на пол и обрёл человеческий облик. У Локонса мелькнула мысль, что дыхание его поклонника вообще состоит из одних восторженных вздохов с тех пор, как он впервые его увидел. Мысль была очень будоражащей. Доминикус ещё дрожал — он впервые коснулся голой кожей рук своего кумира, что наполнило его невероятными по силе переживаниями. Казалось, что эти ухоженные тёплые руки, создавшие столько дивных книг, написавшие ему столько чарующих писем, а сейчас так волнующие гладящие его ладони, были его собственной эрогенной зоной. Грир сглотнул, дёрнув кадыком, и отдался им. Златопуст ощутил это тут же, с безошибочным чутьём хищника, дождавшегося своего часа. И, как хищнику хочется крови, ему захотелось эльфийской крови Никуса — о, её не обязательно выпускать, но пусть она проступит. Пусть проявится как можно сильнее. Пусть забушует, забурлит и загорится, расплавит его, вырвется на волю через движения его губ, его рук, всего его тела. Златопуст видел раскрасневшиеся щёки Никуса, чувствовал его каменно твёрдую эрекцию, и ему хотелось думать, что к ним прилила эльфийская часть его крови. Локонс с удовольствием коснулся сперва щёк, а потом члена — через плотную ткань брюк. В ответ на это Доминикус издал стон такой силы, что, будь Златопуст в более трезвом состоянии сознания, он бы перепугался, что в палату наверняка сбегутся все врачи, приняв его за вопль о помощи. Сейчас же это только побудило Локонса освободить собственный орган и, не помня себя, притянуть к нему Никуса за шиворот. Ещё никто не обращался с пахом Златопуста так трепетно, как Доминикус. Казалось, его рот был создан с единственной целью — доставлять ему удовольствие. Он дрожал, как в припадке — не эльфийская ли кровь колотилась о сосуды? — но умудрился ни разу не задеть чувствительную кожу зубами. Тоном, каким Локонс обычно просил своих поклонников открыть книгу на форзаце для росписи, он сказал Никусу расстегнуть брюки и выпустить член. Он знал, что Грир скоро кончит, и хотел это видеть. Ему было так хорошо, что он даже не мог улыбаться. Никус кончил, едва Локонс подумал об этом — доказав, что готов воплощать желания кумира, как только они зародятся. Спермы было очень много, будто Грир дал обет не касаться себя, пока величайший сочинитель не допустит его к своему телу, хотя Локонс знал, насколько это далеко от правды. Скорее всего он вскрикнул при этом ещё громче, чем в прошлый раз, но Златопуст не расслышал — все пять чувств будто слились у него воедино, ему показалось, что он заполнил собой всю комнату, проник в Доминикуса, излился через его тело прекрасным, нескончаемым белым потоком… Никус почти осел на пол, но милостивая рука благосклонного кумира поддержала его, а вторая, не менее милостивая рука, вновь направила в его рот член, позволив исполнить сладостный долг до конца. Златопуст излился повторно — теперь не через Никуса, а в него. Больше не осталось ничего, кроме Локонса, и смиренного проводника его великолепия, наполненного им и им сочащегося. Круг замкнулся. Момент, когда он замкнулся, ознаменовался для Локонса такой эйфорией, какой он не испытывал ранее никогда. Это было как второе рождение — только полностью осознанное, прочувствованное каждой клеткой тела и незабвенное в каждой миллисекунде. Это великое удовольствие ещё было на пике, когда Грир, быстро проглотив драгоценную сперму, прошептал: «Я люблю вас!.. Ваш Никус любит вас даже больше, чем любите себя вы, возлюбленный мистер Локонс… И… Ему кажется… Намного больше…» Такие слова Локонс услышал бы, как тихо они ни были бы произнесены. И мало было слышать их. Златопуст припал к губам Грира в страстном желании сцеловать с его губ всё, что он сказал, чтобы впитать это, вобрать — вместе со следами собственного семени. Он глотал его слова — эти, те, что были сказаны ранее, те, каким ещё только предстояло родиться… Насытившись словами, он покрыл поцелуями его глаза, сперва распахнутые, потом прикрывшиеся в истоме, и сам не заметил, как переместился к столу и опрокинул Никуса на него. Ещё ни один фанат не был так близок к этой священной территории — рабочему месту Златопуста. На встречах с поклонниками мало кто клал на его стол даже ладони, но Грир был не просто лучшим — он был уникальным. Он был его творением. Книга, которая без ума от своего автора. Воздыхатель, жизнь которого подвластна любому росчерку пера. Совершенное творение. Сотворённое совершенство. О, письменный стол Локонса был его исконным местом. Златопуст избавил Грира от сюртука, как свежекупленный пергамент — от упаковки. Едва успев смутиться, Никус отринул прочую мешающую одежду сам, и перед Локонсом предстало его бледное худое тело, на котором выделялся манящий, успевший вновь налиться кровью член. Златопуст устроился между раздвинутых ног и припал губами к шее Грира, которую тот подставил под поцелуи так резко, что ударился затылком о стол. Локонс сжал в объятьях его тело, и теперь Доминикус постанывал непрерывно, робко оглаживая страстного кумира по спине, всё ещё покрытой мягкой тканью халата. На всём лице Грира отражалось такое счастье, что Златопуст понял: то, что творится между ними, превосходит все его чаяния уже теперь, и скорее всего превзошло, едва он встал перед ним на колени. Он даже не хочет, чтобы его побыстрее взяли. Он чувствует не голод, а сплошное, головокружительное насыщение. И предела этому насыщению, в отличие даже от самого жуткого голода, нет. Упиваясь этой мыслью, Локонс покусывал его губы, крупные чувствительные уши, плевал в услужливо раскрытый рот, одаряя напрямую драгоценной и неразбавленной жидкостью, в то время как его член уже сочился другой. Он был наполнен таким экстазом творения, какого — он знал это точно — не испытывал никогда. Если раньше его книги были любовными романами с единственным героем, то в произведении, вершившемся сейчас, героев стало двое. О, это прекрасный роман — в обоих смыслах слова. И для него нужны особые чернила. Локонс дёрнул ручку верхнего ящика стола и под ворохом листов нащупал нож для резки пергамента. Небольшой, с длинной ручкой, похожий на редкое в мире волшебников металлическое перо — он лёг в ладонь привычно, хотя Локонс даже не помнил, что когда-либо им пользовался. Глядя на Грира затуманенным взглядом, он показал ему нож и очень аккуратно коснулся языком лезвия, насладившись тем, как дёрнулся острый кадык на бледной шее и, вместе с ним, твёрдый член. Локонс подхватил Грира под колени, заставив приподнять бёдра, и прижался к нему как можно более тесно, буквально притеревшись членом к пространству между ягодицами. Он хотел ощущать его распалённое, пульсирующее отверстие так же чутко, как его пальцы, через посредство пера, ощутят расходящуюся кожу. Как ни был разгорячён сам Златопуст, покорная плоть Никуса его едва ли не обожгла. И он знал, что там, внутри, ещё жарче. О да, эльфийская кровь, что течёт в его любовнике — лава, растворяющая всё неугодное ей в этом тщедушном теле и душе. Локонс остановил взгляд на лице Доминикуса и провёл лезвием по его нижней губе. Никус вскрикнул — сперва не так громко, как вскрикивал от удовольствия. А затем так же громко. Резкая боль сменилась экстазом осознания и Локонс почувствовал, как обмякли мышцы напряжённых бёдер. Он припал вожделеющим ртом к раненой губе и низко застонал от ощущения на языке крови Никуса. Ему показалось, что даже привкус у неё не металлический, а какой-то сладкий — как у десертов, которые Никус обещал ему готовить. То, что даже разбавленная эльфийская кровь так отличается от человеческой, почти толкнуло Локонса на грань оргазма, и он щедро полоснул ножиком по его груди. Когда Доминикус выгнулся с очередным вскриком, Златопуст протиснул в него два пальца, наскоро смоченные слюной. Кровь потекла по груди Грира блестящей струйкой и затерялась в лобковых волосах. Локонс встретил её, подставив руку, и позволил крови достигнуть цели, которую он ей наметил — трепещущего, распираемого пальцами ануса. Никус, как в бреду, то выкрикивал, то выстанывал, то шептал головокружительные, безумные слова — сплошным, нескончаемым потоком. Тут были и признания, и мольбы не сдерживаться, и восторги, и что-то настолько дикое, что это нельзя было к чему-либо отнести. Его взгляд едва фокусировался на Локонсе, а руки, забыв стыд, гладили Златопуста везде, куда могли дотянуться. Локонс улыбнулся и накрыл одну из его рук своей. Он с чувством провёл рукой поклонника по своей груди, и одновременно больно задел ногтями порез на его собственной. Он с искренней нежностью погладил его ладонью себя по щеке, и тут же дал ему пощёчину. Он почти игриво коснулся его пальцами себя между ягодиц, и сразу грубо протолкнул в его анус ещё два пальца. А потом он позволил ему коснуться своих небесно-голубых глаз и, приказав опустить веки, велел не дёргаться. Златопуст знал, что годы писательства научили его филигранно работать пером и чувствовать пергамент и бумагу как собственную кожу, поэтому его рука не дрогнула, когда он коснулся лезвием тонкого века и провёл по нему длинную горизонтальную линию. То же самое он сделал и со вторым — медленно, точно, контролируя нажим. Этот импровизированный тест на доверие Никус сдал идеально. После такого Локонс не смог больше сдерживаться: сжав его ягодицы, он вошёл в него сразу на всю длину и, спустя несколько резких движений, замер, распластавшись на его груди. Сам Доминикус кончил ещё раньше, залив спермой окровавленный живот. Локонс ласково погладил его по лицу и всмотрелся в его глаза. Почти бессознательные, влажные, тёмные от страсти. Даже затуманенные, они оставались совершенным зеркалом души. Его души. Впрочем, душа Златопуста может отражаться и в слезах такого самоотверженного поклонника, и даже в крови. И такой крови не стоит пропадать. В новом порыве воодушевления Локонс нашарил в том же ящике заветную чернильницу — плотно закупоренную и хранимую самым бережным образом, чтобы сокровища, заключённые в ней, не испарились. К тому времени они, настоявшись, начали источать более резкий запах, напоминавший Златопусту аромат начинающих увядать цветов. Ему всегда нравились эти острые, но по-особому нежные флюиды, предвещающие не исчезновение, а новую стадию красоты. Он обязательно смешает с этими драгоценными жидкостями кровь Никуса. Да, ей предстоит слиться с ними воедино, в сладостное пьянящее целое. Там его крови самое место. Там её колыбель и вечное пристанище. Златопуст непременно примет суть Грира так же, как тот принял его. Это ли не любовь? Он осмотрел порезы Доминикуса. Они ещё кровоточили — слишком уж сильным было волнение и слишком неистово билось впечатлительное сердце. Златопуст поднёс чернильницу поочерёдно к краям глаз Никуса, к его губам и к груди. — Хочу, чтобы ты добавил сам, — произнёс он, поймав его лихорадочный взгляд. Грир криво улыбнулся — лицо уже не слушалось его — и попытался взять чернильницу дрожащей рукой. — Надрежь, — поторопился сказать Локонс, поняв, что он не удержит. К его любопытству, Грир, приняв ножик, потянулся к старому глубокому порезу на своей ладони — Локонс заметил его во время ласк, но не придал значения. — Последние письма вам я писал пополам с кровью, мистер Локонс, — надрезав руку точно по зажившему, сказал он сбивчиво, но по-обычному ласково и кротко. — Надеюсь, вы… простите вашему слуге… такое своеволие. Но разве мог он, зная о ваших щедрых дарах, оставить вас без посильного… ответного подарка? А эта ладонь… Я был так счастлив касаться ею вас сегодня, мистер Локонс. Златопуст слушал эти дивные речи и завороженно смотрел, как красная кровь растворяется, исчезая в бездонном чёрном. Облизнув губы, он взял перо и, окунув его в чернильницу, хорошо размешал содержимое. — Знаешь, с чего я начинаю каждую свою книгу? — спросил он Доминикуса. Никус смутился. Ответа на этот, безусловно, важный вопрос о своём кумире он не знал. — С вашего славного имени? — пролепетал он наугад непослушным языком. — Почти. С посвящения. Правда, раньше всегда складывалось так, что это были посвящения самому себе. К сожалению, их не печатали. Однако свой нынешний роман я хочу начать с посвящения тебе, Никус. Грир несколько раз ошарашенно моргнул. — А что будет лучшим посвящением тебе, как не моё славное имя? Произнеся эти мудрые слова, Златопуст коснулся холодным кончиком пера груди Грира и расписался так, как мог только он один — одновременно размашисто и изящно. Через этот жест он будто бы выразил все слова, распиравшие изнутри обоих: теперь с их уст перестало срываться что-либо кроме стонов и криков. Локонс брал Грира сзади, вжимая лицом во влажный от пота стол и заставляя любовника извиваться от каждого прикосновения оборок на груди к голой спине, зная, что жабо на его халате не оставило Никуса равнодушным, он целовал эту спину вдоль и поперёк, дёргал его на себя за плечи, за талию, за бёдра, переходя от нежности к грубости и обратно так часто и резко, что мысли не успевали за руками, а руки за мыслями, он шипел, как от ожога, слушая экстатические всхлипывания и завывания, он изгибался, выгибая, вкушал каждое движение, не оставляя ничего, он кусал, целовал, лизал и стонал разом, он тонул и топил в огненной неге, он не оставлял от своего прошлого и прошлого Никуса камня на камне, выбивая последние опоры, умерщвлял и воскрешал, низвергал и одарял, творя и раскрывая их обоюдную, неудержную правду, и так продолжалось до тех пор, пока неистовый одновременный оргазм не ознаменовал завершение этого мощного, сокрушительного и поистине великолепного пролога.

***

Они лежали вдвоём на узкой больничной кровати, одевшись и уже отдышавшись, когда Грир достал из кармана сюртука небольшой жёлтый цветок. Тот слегка помялся, но воспрял, едва Доминикус провёл по нему ладонью. Всё-таки беспалочковая магия — полезная штука. — Что это? — машинально спросил Златопуст, хотя знал ответ лучше, чем кто-либо другой. — Когда я прислал вам цветы, которые угадал в ваших духах, вы посетовали, что я не распознал нарцисс, — кротко поведал Грир. — Допустив оплошность, я был обязан исправить её. Я не пропускаю ни одного слова в ваших письмах, мистер Локонс. Ваш Никус — внимательный читатель. Локонс довольно улыбнулся уголком рта. Он обожал своего Никуса. — Всего один, но ведь, насколько мне известно, ценность этого цветка в его особости… Грир держал короткий стебелёк бережно, двумя пальцами. Златопуст залюбовался его нежными, но крепкими светлыми лепестками и яркой серединкой. Нарцисс — хищный цветок. Золотой пустоцвет. Его личная разновидность незабудки. Приняв нарцисс из руки Никуса, Локонс дотянулся до чернильницы, перемещённой на прикроватную тумбочку, и поставил цветок в неё. Он почти физически почувствовал, как стебель жадно втягивает вязкую влагу, и улыбнулся снова. На этот раз привычно широко и белозубо.