Вазочка для нарцисса

Переписка в тот день завертелась со скоростью и страстью не меньшей, чем та, с которой, по мнению Локонса, вокруг него вращался мир. «О, о, о, благовеличественнейший и великоблажнейший Златопуст Локонс, самый романтичный романист, величайший сочинитель Великобритании, пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку и вечнославный господин всех тех, чьему почтительному взору посчастливится коснуться Вашей тени или края форзаца Вашей книги — если у Вас может быть тень, а у изданий Ваших книг — страницы без текста, не занятые Вашими колдографиями! Знайте, что, прочитав Ваше послание, я онемел — в который раз. Дар природы конфузливо отступил перед теми дарами, что ниспослали мне Вы. Дар воспитания — умение писать — остался лишь затем, чтобы не лишить Вас моей благодарности: впрочем, всё равно неизъяснимой. Я и в сознании-то до сих пор потому, что это угодно Вам. Мир не знал ничего более гениального, чем Ваш замысел, расцветший вопреки всем Вашим горестям, как прихотливая роза расцветает среди терний. И я клянусь, что толпа, некогда почитавшая за настоящие розы великолепные искусственные, коими были Ваши предыдущие книги, склонится перед ней и испустит такой истошный вздох восторга, что весь тёрн обратится в пыль! Да ведь и всё прочее на свете — лишь пыль перед Вами. Спасибо Вам, спасибо, дорогой мистер Локонс, что позволяете Вашему Никусу целовать страницы Вашего дивного творения уже теперь, пока оно живёт только в Вашем доблестном сердце. Я бы вызвался приготовить Вам «Феликс Фелицис» в объёмах, которых Вам хватило бы на всю жизнь, если бы не знал твёрдо, что прикосновение Ваших губ к этому зелью преобразило бы его, а не Вас». Когда Локонс дочитал до этих строк, с них поднялись миниатюрные залпы золотых фейерверков — бесшумные и очень деликатные. «Вам нравится, мистер Локонс? Эти огоньки малы, но в моей лавке с утра распускаются цветы куда более мощных — посетители удивляются, а я загадочно улыбаюсь, тая своё счастье и представляя, как вместо моей робкой улыбки здесь скоро появится триумфальная Ваша… Моё сердце разорвалось подобно этим фейерверкам, когда я узнал, что Вы, оказывается, были так великодушны, что посылали мне вместе с письмами бесценные дары. Сначала разорвалось, а потом собралось вновь и так больно и сладко прыгнуло в груди, будто Вы пронзили его тем пером, которым всё это писали… Ваша слюна… Ваше семя… Сколько в мире ещё обладателей таких коллекционных сокровищ? Прошу, скажите, что их много, иначе эта честь слишком велика, чтобы мой рассудок мог оценить её! Первым моим побуждением было облизать письма, слизать с них начисто эту прекраснейшую смесь. Но тогда я непочтительно обошёлся бы с ними: слова, которые Вы выводили своей рукой, могли бы смазаться! И тогда я стал… проводить языком между строк. Чтобы коснуться хотя бы чистых фрагментов пергамента, находящихся рядом с буквами. Пергамент плотный, можно не волноваться, что он размокнет — если, конечно, отказать себе в удовольствии делать это слишком часто. Ваш Никус даже почти научился очерчивать языком некоторые из слов вокруг контура, что считает одним из значительнейших своих достижений за всю жизнь! Вы… Мистер Локонс, Вы приглашаете меня умыться… Испить… Три года я мечтал об этом, но не мыслил, что Вы, о мой благодатель, готовы и на такую милость! Ваш малокровный Никус никогда не бывал в Хогвартсе, но до чего живо встали перед ним после Вашего письма его запутанные коридоры — извилистые, как тропы славы! Жидкое золото, коим вы милостиво одарите Никуса, станет для него истинным зельем удачи, не сравнимым с изобретением Зигмунта Баджа — как видите, оно не нужно нам обоим! Позволите ли Вы, возлюбленный, омывать этим золотом лицо и руки, лишь предварительно омыв их водой, и разделите ли робкое мнение Вашего слуги, что оно не должно касаться грязи? Впрочем, что может быть естественнее, если трудовой пот со лба слуги, выступивший по воле его хозяина, смоет жидкость, произведённая также волей хозяина и, более того, его телом?.. О, я буду счастлив любому раскладу — простите, я вновь заговариваюсь, и вновь горю, так горю, что та жидкость показалась бы моей коже холодной, остудив лучше любого льда — правда, вмиг распалив ещё больше… Вероятно, Вам понравится устроить такой забавный эффект, излившись в мой пах или зад? Или сделав компресс для моих ран, синяков и шишек? Правда, тогда жидкое золото может обернуться лучами разящего света, от которых непременно будет ожог — но не на коже, а на сердце, и отзовётся он не долгой болью, а бесконечным блаженством. Мистер Локонс, а Вы могли бы… Если бы, конечно, это… Ох, простите, я опять утомляю Вас своим смущением и заставляю читать лишние слова… В общем, если, если бы Вы пожелали добавить эту солнечную жидкость в чернила, Вы сделали бы меня ещё счастливее, чем я есть, а значит, привычно сотворили бы невозможное. Я — эльф на четверть, но ни один эльф в мире не был и на четверть так счастлив, как я, когда увидел, как Вы рады моему происхождению. Ранее ему радовались только начальники всевозможных контор в давно миновавшие тёмные годы, изыскивая в этом повод отказать мне от места. Я знаю, в то время Вы находились далеко отсюда — и так же далеко, как тогда, будете Вы от невзгод, разделив жизнь со мною. Вы желаете, чтобы я появлялся при Ваших гостях в тряпье, в котором ходят домовики — угодно ли Вам, чтобы я массировал Вам при них ноги, ублажал Вас ртом и омывал посуду после Вашей трапезы слезами счастья? А когда сведения об этом случае просочатся в газеты, угодно ли Вам, чтобы я зачитывал статьи вслух? Я могу декламировать их громко, а могу нежно шептать на ухо, которое, возможно, Вы позволите ласкать языком, пока одна из моих рук примется за мой член, а вторая — за Ваш? Да, обе мои руки будут заняты, ведь читать я буду наизусть. Закончив с Вашими ушами и Вашим слухом, я примусь ублажать Ваш взгляд и Ваши глаза, показывая приложенные к статье колдографии и смазывая веки маслом дремотницы, чтобы приготовить Вас ко сну. И всю Вашу жизнь я сделаю такой прекрасной, что Вам не сможет присниться ничего лучше того, что уже будет у Вас. Сам я окажусь в безраздельной власти Вашего светлого образа — и наяву, и во сне, и на грани яви и сна. Даже погружаясь в мир сновидений, я не устану воображать, как Вы овладеваете мной, мерно скользя внутри. И это не помешает мне заснуть, так как будет столь же сладостно, сколь и привычно, ведь я не смогу и не пожелаю скрыться от счастья постоянного желания и приму его как вечную примету своих дней. Да, это будет привычно, хоть и всегда так же удивительно, как в первый раз. Погружаясь в сон, я буду видеть перед собой не тьму и не красные кулисы век, а Ваши глаза, яркие, как софиты — освещающие не меня, а Вас самого через отражение в моих зрачках. Двигаясь во мне, Вы втолкнёте меня в сон, потом вытолкнете из него, но и тогда не покинете моего тела. Вы и сейчас во мне, хоть меня и не касались. Потому что движения Вашей плоти внутри меня — это биения моего сердца, и они не могут прекратиться, пока я жив. Я люблю Вас. Ваш покорный слуга, Доминикус Грир». Это письмо Локонса взбудоражило настолько, что медсестра, так некстати заглянувшая в палату, не на шутку обеспокоилась его слишком частым дыханием и ярким румянцем от прилившей к щекам крови. Златопусту, полулежащему в кровати, пришлось натянуть на бёдра одеяло, на лицо — обворожительную улыбку, а на курьёзный случай — поспешно слепленное объяснение. Когда она ушла, он с облегчением разоблачился вновь. Член распирал пижамные штаны. Локонс чувствовал, как он начинает сочиться смазкой. Это напомнило ему, как сочится чернилами перо, когда в порыве набираешь слишком много чернил, а потом медлишь опустить кончик, задержав над пергаментом. Да, воистину, его личные желания — искусство не меньшее, чем его письма, и он творец во всём. Поглаживая член нежно, очень медленно и аккуратно, чтобы оба вида искусства не разлучались до поры до времени, Златопуст разместил чистый лист пергамента прямо на коленях — как бы это понравилось Гриру, знай он об этом! — и начал творить. «Мой покорный слуга! При чтении этих строк твоё сердце забилось быстрее, не так ли? Твои фейерверки прелестны — быть может, я подумаю о том, чтобы снабдить подобными свой новый шедевр. Они хорошо иллюстрируют твою мысль, что рядом со мной всё превращается в пыль — даже те солнца, что живут в зарядах фейерверков. Они достойно осветят мой путь, который доселе был тёмным, так как я сам разбивал фонари. Уже совсем скоро мы с тобой прогуляемся рука об руку по Косой Аллее, любуясь витринами, на которых воссияют мои книги, и всё вокруг них будет в триумфальных огнях, и снопы золотых искр будут испускать страницы экземпляров, раскрываемых тут и там моими счастливыми обожателями. Над нашими головами возликует небо, любой оттенок которого, будь то дневной или вечерний, так подходит моим волосам, и которого так недостаёт мне здесь, в больнице! Затем мы, также рука об руку, примемся позировать для фотографов, а я шутливо оброню репортёрам, что у моего друга слишком сильно бьётся сердце, и что он — мой верный помощник средь извилистых троп славы, и только мы двое будем знать, что стоит за этими словами. О, я всегда любил салюты, фонтаны света, праздничные огни. Если всему гореть — так только таким огнём, как говорил я себе в худшие минуты. Знаешь ли, цветы фейерверков — идеальный выбор для оформления букета, в центре которого нарцисс. Они будут распускаться в твоих глазах, когда я буду задерживать на тебе взгляд перед репортёрами, когда мягко и слегка интимно возьму тебя под локоть, когда крепко сожму ткань сюртука на плече, показывая, что не забыл о тряпье домовика под ним — даже если в тот день его не будет на твоём теле. А потом, когда мы останемся наедине, все фейерверки, что мы видели за день, взорвутся в тебе разом. Я возьму тебя у входной двери, и ты будешь сжимать стенки косяка, которые сжимали до тебя тысячи рук людей, привлечённых моим возвращением, потом возьму на столе, за которым раздавал автографы, потом — вжав лицом в стеллаж со свежеотпечатанными книгами. Я буду брать тебя на лестнице спереди, сзади и сбоку — так, как располагались на ней те, кому не хватало места внизу. Член твоего хозяина и кумира, крепкий, налитой и сочный, станет вбиваться в тебя с такой силой, что звук бёдер, хлопающихся о твой зад, окажется слышен даже на улице. Когда мы кончим, спермы будет так много, что она заструится вниз по лестнице. А мы направимся вверх. Я буду брать тебя где захочу, но только в спальне позволю тебе благоговейно войти в меня — как фанатичный адепт входит в прекрасный храм, как оборванный слуга входит в дивный дворец. Будь уверен, нам хватит времени, чтобы ты побывал во всех позах, в которых кто-либо обращался ко мне, читал мою книгу или просил мой автограф. Во всех. Я никогда не коснусь ртом твоего напряженного естества, но с удовольствием приласкаю губами соски на вздымающейся груди, которые будут столь же твёрдыми, сколь и нежными — прямо как ты сам в желании мне угодить. Тебе нравится такая аналогия, мой Никус? Когда все детали окружающего мира приносят радость и сливаются в гармоничное целое, появляется большой простор для аналогий. Вот тебе ещё несколько. Убирая с лестницы следы нашего семени перед открытием, ты будешь натирать не только ступени, но и мой пах — и, когда я кончу, тебе прибавится работы, но ты ведь так это любишь. Я буду водить пером по пергаменту, а ты будешь водить языком по моим ушам: ты верно догадался, что мне нравятся ласки ушей — и словесные, и прочие. Ты будешь принимать участие в моих делах, принимать гостей, принимать их верхнюю одежду, пока я принимаю их комплименты, а потом — принимать в рот мой член, пока я принимаю ванну. А уж сколько всего мы будем друг другу давать и дарить, остаётся только догадываться. Сейчас я пишу письма для тебя, творя нашу историю умозрительно. Но совсем скоро я стану писать их в тебе, творя историю вживе, вжимаясь в твою спину, как в покатую крышку стола, и сжимая твои костистые бёдра, как края ящиков, хранящих кипы свежих рукописей. Наш эпистолярный роман, мой друг, вместе со встречей не закончится — он станет вечным. Что касается твоей просьбы, я не откажу тебе в ней, однако ты знаешь, что зелье счастливой судьбы — многокомпонентное зелье. Одного компонента пока не хватает. Ты прислал свою колдографию, где ты запечатлён так, как тебя видят все. Некоторое время она хранила загадки, но теперь они разгаданы. Пришли же теперь такую, какой никто не видел, кроме меня, и какой никто иной не сможет увидеть. Максимально загадочную и в то же время простую, максимально открытую и в то же время личную. Иными словами, пришли что-нибудь откровенное. Роману нашей любви нужно больше иллюстраций. С творческими упованиями, Златопуст Локонс, самый романтичный романист, величайший сочинитель Великобритании и пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку, которую ты не раз вызовешь пятикратными оргазмами». Локонс направил палочку на лежащее на столе пресс-папье, и, сделав усилие, перенёс его на кровать. Затем он промокнул им строки письма, а потом, подумав, член от предсемени. Впрочем, он тут же обхватил его ладонью, на которой из-за небрежности, вызванной страстью, остались следы чернил, и принялся ласкать быстрее.

***

Когда Златопуст снова услышал робкий стук Ключа, он всё ещё лежал в кровати. Слишком томное было настроение, чтобы выбираться оттуда. Несмотря на то, как часто в последние дни он позволял себе достигнуть пика, желание не спадало — оно просто прекращало концентрироваться в паху, равномерно заполняя всё тело. Теперь каждое прикосновение постельного белья, изголовья, палочки или собственных рук казалось Златопусту лаской. От каждого слова нового письма Грира было такое же ощущение, — только лучше. Несравненно лучше. «О, Златопуст Локонс, перед именем которого ничтожны любые определения, кроме измышленных им лично, самый романтичный романист, величайший сочинитель Великобритании и пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку, которая преумножит любые пятикратные оргазмы до пятидесятикратных! Ах, я чувствую, как Вы сами водите моей рукой, мистер Локонс — и только в том, что Вы давно владеете и управляете мной, я вижу моё спасение, так как сам был бы не вправе, да и не смог бы ответить на те речи, что Вы мне ниспосылаете! Мне и впрямь не остаётся ничего иного, как передать сей роман всецело в Ваши руки, чтобы Вы творили его сразу во мне, без посредства пергамента — скорее бы это случилось! Скорее бы, любимый мой! О, до чего причудливо сплетаются наши блаженства от моих трудов и интимных наслаждений — я уже почти не различаю их! Что ж, не зря я учился чистить, выпаривать, отмывать и благоустраивать — взамен Вы сделали то же самое с моим рассудком. Как говорим мы, домовики, тот, кто трудолюбиво служит, заслуживает больше трудов. Ах, да будет Вам известно, что я так несдержанно терзаю свой бедный зад пальцами, читая Ваши письма, что они немеют — хотя никогда не немели и за самой тяжкой работой. Наслаждение простреливает моё тело постоянно, непрерывно, и эти резкие наплывы — как… как молнии? Вернее сказать, как ослепительные лучи, которых у Вас, как у истинного солнца, бессчётное количество, поэтому я могу не опасаться, что они иссякнут. Ах, а ведь Вы по-прежнему расточаете свой свет серым стенам, и рукава Вашего розового халата задираются, потому что Вы читаете письма, лёжа на спине, так как по-настоящему комфортно в такой палате Вам лишь в кровати. Из-за этого Ваши запястья мёрзнут, а я не могу согреть их поцелуями, что с удовольствием делал бы снова и снова, пока после прикосновения моих горячих губ, увлажнённых страстью, на Вашей коже не перестанет оставаться холодок. Я целовал бы каждый ноготь на Ваших пальцах, златозарный мистер Локонс, каждую линию на Ваших ладонях, представляя, как они касались рукописей. Быть может, Вы позволили бы так же упоённо лобзать Ваши ноги, которые точно так же касались страниц пути, по которому Вы идёте… Быть может, затем Вы сами угостили бы меня поцелуем… Тогда Вам сделалось бы и лучше, и теплее. И стало бы проще приступить к воплощению всех великих замыслов. Как говорим мы, домовики — а у нас много пословиц, мистер Локонс — любую дорогу надо расчистить, прежде чем пройти по ней. Ваш путь почти свободен, и Вы скоро сможете идти. Как я счастлив! Мои пальцы… Они ещё внутри, мистер Локонс. Я знаю, Вы не сочтёте меня сумасшедшим, если я скажу это, но в первый год своей любви к Вам я позволял себе проникать в зад лишь одним пальцем, во второй — двумя, а тремя начал только с третьего… Я должен был заслужить даже это. Не буду ли я слишком горд, если предположу, что это самая долгая подготовка, которую делали в ожидании Вас? Теперь всё в Ваших руках… Вы просили интимную колдографию, возлюбленнейший хозяин… С трепетом высылаю Вам её. Я знаю, что Ваш литературный дар так велик, что компенсирует даже эту жалкую иллюстрацию. Впрочем, с ней в комплекте идут и несколько поистине прекрасных. Как говорим мы, домовики — когда нам позволено говорить, — навыки слуги важнее его наружности. Да, мы не отличаемся изощрённой мудростью, но ведь на то мы и домовики. Ваш Никус Грир — и этим всё сказано». Локонс намеренно оставил колдографию на десерт и теперь в предвкушении повернул её лицевой стороной. Грир на ней представал полностью обнажённым, лёжа на спине и согнув колени. Он демонстрировал полную эрекцию, и в то же время оттягивал рукой одну из худых ягодиц, приоткрывая заманчиво зияющую дырочку. Локонс сладко дрогнул, вспомнив фразу о том, как Никус разрабатывал её все эти годы. Никус напряжённо глядел на Локонса, на месте которого наверняка видел объектив зачарованного фотоаппарата — осознав это, Златопуст удовлетворённо отметил, что начинает хорошо ориентироваться в магических реалиях. Было видно, что Никус старался выйти спокойным и сосредоточенным, но его грудь с выступающими рёбрами то и дело судорожно вздымалась и опадала, несмотря на все попытки дышать ровнее. Губы время от времени осеняла неуверенная, заискивающая улыбка. Со стены, служившей фоном для Грира, улыбались его, Локонса, множественные портреты — видимо, именно к ним относилось определение «нескольких поистине прекрасных иллюстраций». Златопусты в разномастных рамах поднимали брови, облизывали губы, и вообще казались весьма заинтересованными пикантной ситуацией. Было очень приятно думать, как стеснялся Никус, очутившись перед ними в таком виде… Локонс не сразу заметил другую деталь: сбоку от Доминикуса находилась тумбочка, на которой стояла ещё одна колдография — маленькая, мутная, но запечатлевшая явно не Златопуста. Присмотревшись, Локонс увидел на ней лицо домового эльфа — настоящего домового эльфа, который, судя по всему, был тем самым родственником Грира, чью кровь, неся через всю жизнь, так благоговейно старался не расплескать Никус. Бедняга эльф прижимал уши, озирался и демонстрировал сущее непонимание происходящего. Очевидно, его портрет не стоял на этой тумбе всегда, и Грир — ненавязчиво, скромно — поместил его в кадр для полноты картины и большего впечатления. Локонс впечатлился. Он взял перо и с наслаждением провёл по ягодице Никуса, глубоко царапая бумагу. Тот сперва сморщился, а потом беззвучно закричал. Усмехнувшись, Златопуст облизнул белые зубы кончиком розового языка. Рядом с этим на-четверть-эльфом он ощущал себя на-четверть-вампиром. И этого внутреннего вампира ему совсем не хотелось побороть… Распахнув халат — и ведь правда розовый — «возлюбленнейший хозяин» откинул крышку чернильницы. Такая иллюстрация стоила вознаграждения… «Мой Доминикус! Не знаю, есть ли у эльфов мудрость на такой, безусловно, редкий случай жизни, но ты заслужил обещанную награду. Твой кумир согласен с тобой, что это самый дорогой вид золота на земле — что ж, радуйся своему богатству… Впрочем, я был бы не прочь послать подобные письма некоторым из своих рьяных критиков в качестве достойной платы, хе-хе-хе. Я разбавил чернила так щедро, что их цвет стал слишком бледен, чтобы написанное можно было разобрать без усилий. Но ты ведь постараешься справиться, мой Никус? Я хотел пропитать бумагу и своим потом, но решил, что ты должен познавать моё естество постепенно. Познакомься сперва с отдельными темами, а после уж они сольются в чудесную симфонию. Кстати, я готов уже пригласить тебя на этот триумфальный концерт». Выведя последние строки, Локонс сам удивился тому, что написал. И тут же — удивился тому, как долго с этим медлил. «Ты ведь так хочешь меня навестить. Увидеть ещё раз в упоительной близости, как тогда, в магазине. Только не в лазурной мантии, а на лазурных простынях. Ах да, забываю, что они лазурные лишь у меня дома… Но можно начать и с этих. Ты любишь любоваться — и я кончу на твои глаза, дав моему облику впитаться в них и уютно осесть под веками. Я люблю слушать — и ты будешь ласкать губами и языком мои уши, наслаждаясь моими невоздержанными стонами, гадая, вызваны ли они ласками или комплиментами, которыми ты будешь сыпать в процессе. Об этой дивной чувствительности своих ушей я могу говорить неустанно — а ты будешь неустанно повторять в них всё, что я хочу. А потом я возьму тебя прямо на том письменном столе, где писал письма. Приходи ко мне — по времени полёта твоих сов видно, что ты живёшь недалеко. Приходи ко мне сегодня — твой кумир и хозяин ждёт тебя, ждёт с надеждой и любовью. С неисторгнутыми стенаниями, Златопуст Локонс, самый романтичный романист, величайший сочинитель Великобритании и пятикратный обладатель приза «Магического еженедельника» за самую обаятельную улыбку, которую ты скоро увидишь воочию». После этого приглашения ответ прилетел так стремительно, будто Грир уже сидел на пороге Мунго, дожидаясь, когда его позовут внутрь. Ответ был короток, но выдержан в лучших традициях. Перечислив все титулы Златопуста и совершив множество словесных кульбитов, чьё визуальное воплощение было бы похоже на что-то среднее между реверансами и обмороками, Никус поинтересовался, удобно ли великодушнейшему кумиру принять его в течение ближайшего получаса. После этого Локонс отправил самое беспрецедентное письмо в своей жизни. Он написал: «Удобно» и больше ничего. Оставалось только мерить время. Теперь нервное возбуждение не давало безмятежно лежать в кровати. Сев за письменный стол, Локонс сплёл пальцы и уставился на кипу своих старых книг. Это побудило его задуматься, и, положив голову на ладонь, он машинально принял ту картинную позу, которую всегда принимал перед тем, как давал отмашку запускать к нему фанатов.