тихий омут

Легко ли быть Эрликом, и любить смертного?

Серега, Серега, Серега. Серега — шепчет горькая трава у дороги, прогибается под тяжестью гласных пшеница. Серега — скорбно плачет ветер, со злости швыряя клочья тумана, а листва только шелестит в ответ. Серега — пихтовой иглой в сердце да темень на небе средь бела дня. Месяц перевернутый в ветвях мечется, деревьям грусть свою дарит. Деревья все понимают, вот и тянут ветви к своему Игорю, жалеют как могут. Знают они, лес да Игорь — беда пришла к Сереге. Чужая смерть на вкус похожа на наступающую грозу, но почему-то кислит железом — сводит скулы, зубы начинают ныть. Боль старой гнилью разрастается по телу. Собственное разложение внезапно становится ощутимым — медленно отмирают клетки, иссыхают озера, горят леса. В ледяной бездне беззвучно взрываются звезды, и никто, никто из них не в состоянии помочь Сереге. Несет Игоря по лесу ветер — по лицу хлещут ветки, за спиной след в грязи водой наполняется, застаивается злым бессилием. Сучья обдирают одежду и кожу — от боли спокойней не становится, но хотя бы отступает тошнота. Охота волком выть в безответное небо или наоборот смеяться от собственной никчемности. На что ему туманные пространства меж миров, нахуй нужен чертов Рыбнадзор со всеми его запретами-кометами- пульсарами? К чему все это, если не будет Сереги, если навсегда погаснет маячок кухонного окна на третьем этаже, если теплое одеяло так и останется лежать в пыльном ящике? Колеса утопают в иле, фары нещадно выжигают темень. Машина без руля и без тормоза, двигатель без топлива — еле успевается повернуть да затормозить, где надо. В чужих криках отражается своя боль, в смысле чужих слов — свой ужас. Инженер задыхается, водитель Железных чуть ли не за грудки трясет. Голоса расплываются, законы времени тоже. Вот пред ним уже не ведущий исследователь НИИ, а мальчишка лет тринадцати — ворот под горло и штанишки на лямках, и коленки в них трясутся, змеюку у озера усмотрел. Игорь еще тогда смеялся над ним, а потом вежливо услал ужа-обидчика, чтоб не смущал. Было лето — были и костры над рекой и хлеб с солью на прутиках, а потом Валька ушел домой, а Серега остался. Был тихий смех и поцелуи в свете костра — самые первые, самые невинные и от того сокровенные. Теплое дыхание, дрожащие пальцы, можжевеловый дым, и - останься и сейчас, Серега, останься, слышишь? Как же так можно? — Человек же умирает! — А это уже привычный взрослый Инженер шипит, только с лицом у него по-прежнему что-то не так, и на руках у него Сережина кровь. Восприятие реалии снова идет ко дну — на дне темно и тихо, обезумевшая речь доходит как сквозь воду — шум в ушах и обрывки ненужных слов. Фантомасы, коробки, больница. Больница. Заточенные каблуки-шпильки, запах гари и пороха. Сквозь бинты сочится кровь, горчат импортные духи — какой же это мать твою жасмин? Курок на взводе. Нельзя Сереге в больницу - и в чертов Обнинск нельзя, не успеть... А Игорю нельзя к Сереге. Хочется, как хочется — нет, жизненно необходимо услышать сейчас биение родного сердца, коснуться тонких век, очертить скулы. Игорь тогда стеснялся особо прикасаться — полковник такой по-человечески хрупкий, а у него все руки в мазуте... А Серега только улыбался да руку чумазую себе к щеке прижимал — мол не дури, голубчик. Тянулся за лаской. Тепло так, мягко... Теперь тепло уходит — стынет кровь, которой осталось так мало, руки свинцом тяжелеют. В нем и правда сейчас свинца по горло, а Игорю вытянуть бы, затянуть бы раны тиной болотной, пополнить черной водицей нехватку кровушки. Желание скручивает изнутри — ощущение не из новых, только вместо сладкого наваждения растекается черная нефтяная жижа, бьет в горло. Там в машине умирает его Серега - мягкие пальцы и тени от ресниц, чай с лимоном, сладкий полустон, одно дыхание на двоих. Забирай хоть все, мне не жалко, да и не нужно мне оно давно. Для тебя не жалко, ты только останься, родной, слышишь? Три шага — вот и все расстояние, и поднять Игорю на руках слабеющее тело, нашептывать о взмокший висок то, что так и не успел сказать по жизни. Прижать к груди покрепче и не подпускать ни Дьявола ни Бога — от смерти удержать и от жизни уберечь. Три шага — увести с собой, притянуть кудрявую голову на свое плечо, боль заговорить. Тогда Серега будет существовать наравне с ним, с Игорем. Тогда все будет хорошо.       Три шага между Сережиным миром и его, Катамарановским. Вспоминается прошлогоднее лето, зелень на даче. Полынь у деревянного крыльца, одуванчиковый цвет. Скрипит калитка, мажет утренней прохладой по щиколотке роса. Тишина — только сверчки поют да стрекочет малиновка, и где-то вдали жалобно гудит поезд. Напоминает наверно, что завтра уезжать. Жилин возвышается над грядкой, подзагоревший и голый по пояс. Под ключицей красуется показатель Катамарановской страсти, на щеках здоровый румянец — заработался трудяга полковник. Красивый такой — Игорь засматривается, даже тяпку из рук упускает, хорошо хоть что не ведро. В руках у Сережи целая охапка редиса — крупный нарос, почти с кулак, и листья-бадылки разрослись, едва видать полковника из-за букета. Всему редису редис, недаром Игорь весной щучьи головы на грядки таскал для удобрения, да колыбельные по ихнему пел, чтоб не бегали за телами своими ядерными. А было чего постараться - Сережа аж светится от гордости, улыбается Игорю и солнцу. Дышит полной грудью, прямо пышет радостью и жизнью, светлой жизненной силой. У Игоря не руки — чернь первоначальная по локоть, а на золоченой солнцем коже — ни следа, ни пятнышка. Три шага - и не будет больше свежего воздуха, и пойдет по холодеющей коже мазутная грязь. Отвернется свет от Сереги; погаснет единственное солнце во всех вселенных, за которое сам готов помереть. Нет, говорит Игорь и сам себя не слышит. Не поеду. Не позволю себе губить душу светлую (Сережа, первый луч света и первый неуклюжий стих о любви в школьной тетради, последний звонок и первая сигарета) - и вас через это поле окаянное не пропущу. Хочется рвать под каской волосы, или выстрелить куда — рука сама собой лезет за пазуху — но вот Валька останавливает его, опускает ладонь на плечо. Понимает, наверно. Наверно не забылся десятый класс — черный омут и холод некопаных еще могил. Смешной он, Инженер — понимает, но все не говорит впрямую, кто там кровью истекает, будто не пропитан мир вселенской тоской. Старая мельница, кровь на жернова. Плакун-трава — Серега, Серега. Ведь я ж тебя-то, Серегу своего... Игорю уже целых семь лет когда мама усаживает сынишку на колени и объясняет, что отца у него нет и не было никогда. Мама говорит абсолютно серьезно и чуть-чуть печально, поэтому Игорь верит, хотя и удивляется — у людей вроде так не бывает. Одно жаль — не сочетается новая информация с самым первым воспоминанием. Тревожный крик птиц над темным пятном омута — полуявь-полусон. Лес за мельничным полем окутан туманом, видно лишь смутные очертания темноты да осоку у кромки воды - а воды ли вообще?       Из черной вязкой жидкости медленно поднимаются руки — кожа молочно-белая, да черная грязь с пальцев не сходит, запястья все в разводах. Голос, полный любви и несомненно именно отцовский голос наказывает ему — не видать нам солнца красного, не испить водицы чистой. Смерть нам подвластна да сущность не преграда — вот только жизнь светлая не твоя стезя, и не последовать за тобой живому. Руки тянутся все ближе, все горше веет холодом, но малышу Игорю почему-то совсем не страшно. Я же тебя... Время впервые не слушается, срывается в неуместную паузу. Напряженно подрагивает как лес перед грозой, хотя гроза уже давно пролетела, уничтожив все на своем пути. — Спасибо, — выдыхает наконец Инженер, медленно опускаются его руки; так же медленно плывет перед глазами. Бандит в подтяжках плюет через левое плечо и разворачивается к машине. Есть в Катамарановске и другие силы, другие заветы. Водитель в сердцах хлопает дверью, противно визжат колеса. Отступает леденящая душу безысходность — увозят его Серегу, уже неживого, но еще не мертвого. Не быть ему мертвым, черт возьми. Не последовать за Игорем живому, а Сереже еще не пора. Вывезут Валька с Железным его из сумерек, а Одаренный красками своими дорогу нарисует, что к жизни обратно выведет. Будет именно так, иначе Игорь наверно не выдержит. Захлебнется в черной тине и неискупленной своей вине... Вспоминается худой силуэт в расстегнутой рубахе, весь пропахший отчаяньем и газом; едва заметно дрожали губы да самые кончики пальцев, посторонний и не заметил бы ничего. Но Игорь стоял совсем рядом, Игорь целовал запястья и колени - в каждый жест вкладывал только одно. Живи, живи и перестань винить себя, изводить переживаниями. Живи. Игорь вплетался в чужое тело, ставшие таким родным, а хотелось еще ближе, ближе — чтоб отдать сердце, чтоб перенять на себя хоть толику его боли. Чтоб хотя бы таким примитивным способом донести по полковника, что тот лучший из всех, самый дорогой. Что сделал правильный выбор. Наверно он, Игорь, тоже сейчас делает правильный выбор. Увези он Серегу с собой... Наверно Серега простил бы его, хотя может и не сразу — Серега чувствительный и добрый до нельзя, он всех прощает. Вот только себя не смог. И увези бы он Серегу с собой — наверное не смог бы никогда. Наверное, так лучше. Силы внезапно кончаются, прекращается стук в висках. Ключ бездумно вертится в холостом замке зажигания, но "Скорая" и самостоятельно заводится неплохо. Игорь откидывается на спинку водительского кресла и прикрывает глаза — даже не заметил, что те слезятся. —Поехали. — говорит притихшим Фантомасам — ребятам с ним можно, свыклись уже, заодно и протрезвятся; сжимает до хруста в суставах рычаги. Где-то скоро быть рассвету. Там коляска Железного вязнет в грязи и Валька чуть не плачет, там смешивает краски бородатый Гвидон. Где-то сейчас плывет по беззвездному небу его Серега, и не достать его небытию на той верхотуре. Жизнь может быть и не Катамарановская стихия, а вот смерть он точно к Сереге не пустит. Он знает, чем может помочь. Держись, Серега. Может, будет еще все хорошо. Сзади чуть слышно плачет гитара, лес медленно дышит в такт. Машина набирает ход.