тихий омут

В ночь, когда и надежды нет, Я ломлюсь в его бурелом И бреду на призрачный свет, Удивляясь, откуда он. И не веря ни в рай, ни в ад, В темной чаще ищу ответ, Но всегда возвращаюсь назад, Не дойдя до места, где свет.

В другой вселенной, в совсем другой далекой жизни, родители Сережки собираются в большое летнее Путешествие. Путешествие конечно же было не дальше окрестных лесов-городов и длилось не больше недели, но «большое» — это понятие относительное, а Сережа сам тогда был малой еще. Мама поначалу вообще хотела обойтись с ним как с мелким Жилкой, с бабкой оставить, но отец сказал что новые впечатления — это полезно, и Сережу взяли с собой. То ли это был тур-слет, то ли пригородная дача одной из маминых подруг, то ли фестиваль какой… Сережа потом пытался выяснить, родителей расспрашивал, да так и не добился толкового ответа —лишь жалобы об отсутствии санузла и о том, что на берегу озера был благополучно посеян Жилиным-старшим новенький фотоаппарат «Смена». А сам Сережа не помнил — взрослые зачем и почему тогда казались такими скучными. Вместо формальностей помнился душный автобус со сломанной форточкой, деревянный дом с глазищами-сучьями некрашенных стен, костер на поляне — дым, дым, я масла не ем. Помнился венок из полевых цветов и само поле — трава ласкает ноги, манит все дальше. Можно нырнуть в самую глубь — осторожно, чтоб не подавить шмелей-бабочек — и подолгу лежать на спине, смотреть как облака путаются в колосках и травинках над головой, как сияет глянцевое небо. Красиво, как на фотографии. Было немного жаль потерянную «Смену» — без официальных вещьдоков связь с той, иной жизнью постепенно слабела, разрушалась. Вспоминалось не то что бы смутно, но неоднородно как то, как частично засветившаяся пленка — было ли? Неверное, было. Была же потом Москва-столица, бессонный цейтнот училища, лисьи норы, подвальная сырость, голубь вместо ворона — значит и та жизнь была. Были песни под гитару, качалась на воде деревянная лодка, цвели одуванчики-ромашки, грелась на крыльце ящерица…

А еще был заяц. Обратно в город их вез уже другой автобус — пузатый, с синей полосой на боку. У него исправно работали форточки — то бишь открывались больше чем на палец — но как выяснилось сам он работал не очень. А выяснилось посреди безлюдной автотрассы — загорелая водительница едва успела съехать на обочину волею последнего всхлипа мотора. Сидеть и ждать было скучно; все постепенно вытекали на улицу. Дети топтали придорожную траву в окружении обеспокоенных мамаш, у капота растерянно столпились те, кто чего-то понимали в подкапотных делах, и еще зачем-то отец Сережин. Так, наверно. За компанию. Длинные тени забродили синевой, а трава наоборот отливала золотом — так бывает, когда день медленно и лениво переливается в вечер. Цветов здесь не было, зато чуть дальше от дороги сама трава была выше — порой приходилось раздвигать ее руками, чтоб пройти. Пели кузнечики и птицы, над травяной линей горизонта темнел вдалеке лес. Сережа сам не заметил, как отошел подальше — смолкли голоса, шелест травы глушил дорожный гул. Наверное было не очень безопасно так далеко отходить от мамы, от дороги — лес вокруг, все-таки — но иначе не было бы дикой травы и дурманящего хвойного духа. Не было бы его. Он уловил его присутствие прежде чем увидел. Ни звука, ни шороха — одно лишь ощущение чужого взгляда, как прицел меж лопаток, как сигнал тревоги. Ну, это Жилин потом так вспоминал да сравнивал. А маленький Сережа в тот момент был абсолютно спокоен, будто и тогда знал, что ни лес ни поле не причинят ему зла. Медленно повернулся, хотя хотелось резко дернутся и увидеть наконец, кто же там? Он сидел совсем близко, рукой подать. Длинные уши, косые глаза солнечного цвета, да чуть подрагивают паутинки усики. Спокойно так смотрит, с интересом. А у Жилина рука дрожит — так хочется протянуть и дотронуться, убедиться, что настоящий. Какая у него на ощупь шерстка — мягкая, или наоборот щетинистая? Как же он такой крупный, чуть не с Сережу ростом? Медленно-медленно, едва дыша Сережа протягивает руку, растопырив пальцы. Только б не спугнуть! А заяц смешно по-лошадиному фыркает — чего, мол, цырк тут устроил. Будто насмехается над ним. Сережа беззубо улыбается в ответ и тянется еще ближе. А потом…

А потом чертова пленка обрывается, негатив тонет в проявителе, вероломная память отказывается давать показания. Так и не удается вспомнить, довелось ему коснуться нового знакомого или тот в самый критичный момент отпрыгнул в сторону, обратно к лесу. Оставалась только радость — вот Сережа летит обратно, рассекая траву грудью, ему же жизненно необходимо поделится увиденным чудом, рассказать о лесном госте. Мама стоит у автобуса в сером платье и смотрит на то, как чужие 'нежные женские ручки' ловко работают гаечным ключом и плоскогубцами. Русые волосы, хрупкие плечи, полуулыбка, не затрагивающая глаз. А Сережа и не замечал этого тогда…  — Мам, мам, смотри! — Подбегает поближе, пылит сандальками. — Там такое, такое!  — Ну и что там? Бабочку увидал? Да, красиво.— отвечает мама, толком не повернув к нему головы. Пришлось позвать еще раз, даже за рукав подергать.  — Мам, там заяц! Настоящий, как в книжке!  — Дорогой мой, ну какие могут быть зайцы? — Мама выглядит какой-то усталой, припорошенной дорожной пылью. — Здесь же автотрасса, здесь даже белок давно распугали. Скажите пожалуйста, мы скоро сможем ехать? Из-за капота неопределенно хмыкают. Мама вздыхает — без раздражения, так просто. Золото потихоньку начинает тускнеть.  — Серые. И уши длинные. — Мама уже снова отвернулась, но Сережа все равно на всякий случай ответил, прошептал одними губами. Почему-то стало неловко перед зайцем. Засмущался, будто нечаянно позволил чужому подсмотреть что-то сокровенное, что знать положено только ему, Сереже. Не надо, наверно было говорить. И как решил, так больше и не говорил никогда — ни про встречу на поляне, ни про то, что когда автобус наконец завелся, почти до самого Катамарановска из окна было видно как мелькает в придорожных кустах сгусток серого.

Ну, почти никогда. С одним исключением. Любитель конкурсов Игорь вообще заграбастал себе немалое количество исключений в спокойной и культурной Сережкиной жизни, так что получилось по-правильному. И повод был хороший, и день ладный. В тему. Стояло лето — такое же, как много лет назад, выполосканное проливными дождями и просушенное солнцем. Они сидели на старом дереве — плакучая ива низко-низко склонилась над озером. Длинные тонкие ветви тянулись к воде, кончиками макая листья в отражающаеся небо. Можно было сидеть и болтать ногами в воздухе, а где то внизу будут плыть облака, тихонько плескаться в лучах солнца. Игорь ему рассказывал про болота — про радиоактивных ондатр с ядовито-желтыми глазами и зубищами как у пираньи с картинки в учебнике, про топи без дна и про фиолетовых лягушек. Сережа не видал ни разу ондатры и в болотах не нырял, да и лягушка без Игоря встречалась один только раз, на бабкиной даче — она сидела на грядке с земляникой, а Сережка с Жилкой шпионили за ней из лопухов. Не авторитет он по Катамарановской фауне, короче. Но поддержать разговор хотелось, а Игорю всякий секрет доверить можно — и взрослый, и детский. Рассказ о зайце вышел сумбурный, по-детскому неуклюжий. В провалах памяти картинки увиденного путались с ощущениями; в итоге Сережа как-то и сам стал сомневаться в его правдоподобности.  — Правда, может мне и почудилось тогда… Мать говорила, что зайцы там давно не водятся. Распугали, якобы.  — Мало ли что ховорррила. — Гаркает Игорь, щурясь куда-то в небо — то, что настоящее, над головой. А потом поворачивается, сразу оказавшись близко-близко. Опаляет лицо дыханием. В руке полупустая бутылка, в бутылке на дне плещеться отнюдь не вода, но вместо спиртного от него несет смолой и клевером. Заглядывает в глаза и говорит на удивление ладно — без привычного рыка, да и согласные не тянет. —Если видел, значит то и было. Заприметил тебя косой, Серега, вот и пошел за тобой следом. Вспомни о нем, коль беда придет. Может, он тебя услышит и из беды выведет. Жилин молчит. За все долгие годы он так и не привык, не понял — как положено отвечать такому Игорю. Тому, что смотрит каким-то совершенно потусторонним взглядом, и говорить начинает не как замызганный дворовый подросток в начальных стадиях вечного запоя, а как сказочник из потрепанной детской хрестоматии? Сразу такое чувство, будто кругами плутаешь вокруг чего-то жизненно важного — такого простого и понятного Игорю, а ему непостижимого. Вот и отвечает привычным молчанием. Игорь все равно его вечно понимает без слов — поймет и сейчас.  — Ну чё ты скис срразу, — оправдывает ожидание «сказочник». Уже по-привычному ухмыляется, сопит в лицо. — Примета есть такая. Каждому лесу пррроводничек нужен. Не слыхал Сережа такой приметы. Хочется еще поспрашивать, Игорь красиво про лес рассказывает — но тот тянется ближе, и на этом все дельные мысли заканчиваются. Игорь елозит слегка, пытается одновременно сохранить равновесие и податься в сторону, к Сереге, лбом своим тыкается в лоб другу. Бензинным пятном расплывается зрение — так близко разобрать только блеск глаз с желтизной, да оскал на все зубы. Вот за все это к Игорю еще во втором классе и привилась такая кличка — Бешеный. Учителя лишь головой качали — таких родителей сын, а ходит весь чумазый и скалится по углам, зыркает по-дикому. Однокашники…не то чтоб недолюбливали или избегали — напротив, с Игорем было и пошутить неплохо, и посмеяться — и тайну рассказать, отдать на хранение. Но обменивались и шутками, и секретами как то по-осторожному, издалека. Будто ребята боялись, что сдружившись слишком близко сами пропитаются дешевой водкой, пойдут чернильными пятнами. А у Сереги наоборот зашкаливает что-то внутри от каждого прикосновения, от улыбки в оскал и хриплого, вечно простуженного голоса над ухом. Тягучее такое, по всему телу. До головокружения, до какого-то дикого восторга — так, наверно, сам Игорь относился к своему пойлу. Во всяком случае когда тот в одну из их лесных эскапад уговорил-таки приятеля хлебнуть из бутылки, жаром пробило по-знакомому. Только водки Жилину не хотелось — та жглась и едко пахла; а вот с Игорем хотелось. Хотелось пристроиться еще поближе, потеснее, чтоб как сейчас дышать одним воздухом, заглядывать сквозь радужки глаз друг другу в самую душу, чувствовать пальцы в волосах. Гораздо приятнее любого пойла. Приятно было и то, что Игорь явно все это чувствовал — как Сережа подставляется да норовит прильнуть поближе, как у него мурашки по коже от малейшего прикосновения. Знал же, зараза, и абсолютно этого не смущался. Все так же касался невзначай — и рук, и плеч, и худых колен. Шептал иногда чуть ли не на ухо, дышал вот так в губы и самодовольно улыбался, если удавалось заставить Сережу едва заметно покраснеть. Вот как сейчас. Жилин сглатывает — во рту почему-то все пересохло — и улыбается в ответ, не так самодовольно, но по-настоящему радостно. Несложно догадаться, что это все означает и как называется — недаром Валька им все уши прожужжал про какую-то Особу из пятого микрорайона и про свое израненное трепещущее сердце. Тот, правда, все смущался и нервно покусывал кончик карандаша, а Сережа вот рядом с Игорем не ощущал ни тревоги, ни стыда — наоборот было спокойно, тепло так. Озерная гладь в жаркий летний полдень. А там, кстати, где даже Жилин догадывается, проницательный Игорь и подавно все понимает, он лучше всех в классе разбирается в таких делах сердечных. Знает и не возражает. А значит, ему с Сережей тоже хорошо и спокойно — и может быть даже изредка хочется большего. Сереже, например, иногда точно хочется. Но у них словно безмолвный договор — не надо большего, нельзя пока что. Будто есть незримая черта между небом и водой — сорвешься, и кончится вечное лето, и растворится в сонном воздухе то самое, жизненно важное. У Игоря оно по жизни зажато солнечным зайчиком в чумазой пятерне, а Жилин… Жилин так и не смог ничего осознать, так и остался по жизни ходить кругами. Смотреть, как подростковая влюбленность выходит из берегов, и тот мир, что делился на двоих становится нестойким, неясным — как песни у костра, как плеск весел по реке, как дрожащая рука, протянутая к зайцу. С ними ли было?

Игорь улыбается, отстраняется, ерошит Сереге волосы. Сережа смеется — на душе светло и ясно, как в детстве.

Было ли?

По дороге домой Игорь держит его за руку, и от этого внутри сладко ноет. А дома горит свет на кухне, чуть приоткрыта дверь — ждут к ужину родители. На крыльце Сережа сталкивается с Жилой, и брат на секунду сгребает его в охапку. В спину бьет загрубевшая ладонь — руки у брата совсем не такие, как у него самого. Сам Сережа хлопает по плечу гораздо мягче — и тебе здорово, Жила. Снова к пацанам? Ну что ж, валяй, голубчик. Как это, наврал отцу, опять? Знаешь, а это не очень… Ну что ты, конечно не выдам. Братья же, все-таки…

Было?

Память путается, мысли переплетаются, сливаются в одну красочную сущность — как венок из васильков и ромашек, только у малыша Сережи полевые цветы, а у того, кто когда-то был полковником Жилиным — погребальные. Маме такой венок делали, с хризантемами. Жилу похоронить ему не довелось — сам лежал с пол месяца в больнице — но цветы, говорят, тоже были красивые. Умирать, оказывается, совсем не страшно. Там, в подвале — когда он впервые осознал, что другого исхода ему не суждено — тогда еще было по настоящему жутко. Но прошла неделя, другая — смерть витала в воздухе и наматывала круги вокруг люстры, скреблась по ночам за батареей, тенью залегла под глаза. Две недели для того, чтобы все понять, просчитать и взвесить. А сжившись со смертью умирать получается совсем легко. Валька-Инженер под боком теплый и уютный — не в том смысле как Игорь, но все равно по-домашнему приятно. Клетчатая рубашка, мягкий ворс берета — как было, так и осталось. Можно опустить голову на его плечо и не думать ни о чем, кроме детства, кроме их всех юности, кроме Игоря. Еще здесь местные ОПГ — те самые, кого подрывать надо было, почему, откуда? Впрочем, не все ли равно. Жилину их уже не словить, не посадить на пятнашечку. Шагают рядом с Валькой, а тот зачем-то тащит его на руках, как ребенка — зачем? У них там в НИИ и так со спинами не очень, надорвется еще, будет спиной меньше… Надо бы сказать ему что все хорошо, что можно уже отдохнуть и не ходить никуда, подождать с ним просто — да голос отказывает, вместо слов лишь хрип. Валька с этого хрипа прижимает его поближе и кажется чуть не плачет. Жилину очень хочется его утешить, сказать, что смерть вовсе не так ужасно. Это в жизни бывает больно, это там сжимается сердце от безысходности. А здесь, по ту сторону, уже все хорошо. Мир плывет. Что здесь настоящее? Наверно это Валька с Железными ему привидились, а несет его сейчас та самая лодка из дерева, несет вниз по течению и укачивает, усмиряет боль. Весла ласкают воду, разгоняют мелких рыбешек да стрекоз — все как тогда, только крылья у стрекоз не прозрачные, а цвета его крови на стене.

Сереже десять лет, когда он впервые видит кровь. Не мелкую царапину, не порез ножом — крупные капли, ягоды смородины, только темнее. А на белоснежном платке наоборот расплывается алым-алым.  — Ну что же ты, милый мой, — Сережка мельтешит вокруг братишки, переживает. — Как же ты так умудрился? Мелкий Жила как-то не очень обеспокоен тем, что с распухшего носа капает кровь. Сидит себе на табурете, покачивает ножками в ободранных гольфах. Даже пытается сверкать улыбкой минус один молочный зуб. Коленки тоже в рядах пострадавших — приходится лезть на самую верхнюю полку за аптечкой, ссадины-то обработать надо. Пока Сережа орудует зеленкой и ватой, брат прижимает к носу холодную железную ложку и заговорщицким шепотом рассказывает про драку, про победу, про то как местная шпана от него улепетывала, только пятки сверкали. Больше не полезут втроем на одного. Жилин в ответ только головой качает — какие могут быть драки в семь лет? Он и в свои десять не разу ни с кем…ну Жил, причем тут Катамаранов? Просто у него, Сережки, характер такой. Нежное, ранимое существо. А Жила смеется — над чудаковатым старшим братом, что сам того не ведая приручил местное чудище; над тем, что теперь весь в зеленочной боевой раскраске, как и надлежит победителю. Жилин треплет ему волосы на затылке — тоже мне, вояка нашелся. И сам же потом на два раза отстирывает в раковине многострадальные гольфы и свой носовой платок. Сушить пришлось маминым драгоценным феном, пока родители не вернулись с работы. А не то Жилке еще и от них прилетит, а он и так уже нахлебался…

…Река кончается. Непонятно, когда и как именно, но вот Жилин уже не лежит на дне лодки, а стоит по пояс в траве. Вокруг черной водой покачивается теплая ночь — ему совсем не холодно, хотя стоит он в одной простреленной рубахе. И звёзды давят нам на грудь, всплывает в подсознании чей-то хриплый голос, но ночь выдалась беззвездная, и дышится лесным воздухом свободно. И вот Жилин бредет сквозь траву, без спешки, без компаса и без цели — пусть ночь сама ведет его по тишине. Трава расступается так же внезапно, как началась. Перед ним дорога — две проезженные колеи раскраивают поле пополам. Слева — темно, хоть глаз выколи, справа…да и справа с видимостью не лучше. Жилин закрывает глаза — кажется от этого становится чуть светлее — и идет наугад. Ему знакомо это поле, подсказывает сознание, наваждением проступая сквозь ночь (было ли, было ли, было?). И дорога знакома — та самая, где его чуть по пьяной дури не сбил Яшка Шершанский. Значит, идти осталось совсем не много. Скоро он доберется. Куда? Почему-то совсем не важно. Шаг за шагом, минута за минутой — здесь нет усталости, нет места горечи и сомнению. В какую бы сторону он не шел — на север или обратно к городу — еще чуть чуть и обязательно встанет косматой стеной лес. А за лесом тоже будет, такое будет! Еще чуть-чуть, и…

Чего именно ему ожидать, Жилин не знал, но там обязательно будет мама, и отец — и даже сварливая бабка, которую Жилин не очень хорошо знал и потому не очень-то любил, но все равно был бы рад встрече. Рассказать про редис, про крыжовник, про то, как Игорь забор ее чинил да по грядкам лазал… И еще там будет Жила. Можно будет как в детстве опуститься на колени и обнять за плечи, потрепать легонько по шальной головушке. А может и не обнять, далеко не пацан уже — хлопнуть по плечу изо всех сил.Здорово, Жила, как ты здесь, без меня? Скучал поди… Помнишь как я однажды вернулся из лагеря к осени, а ты мне так на шею бросился, что мы с крылечка в чертополох слетали? Не было еще пули в живот, не было показаний на суде, расследования, белесых стен вытрезвителя… Не было и первой драки из-за чертового велика, ни на секунду того не стоящего. Мы же потом целых две недели не разговаривали друг с другом, две недели такой короткой, такой непостижимо хрупкой жизни. Снег ложился на лицо и не таял, а я даже не попрощался. Смотрел только да секунды считал… Прости меня, Жила, прости.

На подходе к лесной чаще кончается и тишина — а значит, пространство обретает смысл, разделяется на здесь и там, на время и сущность. Здесь — это Жилинское небытие, и там — это где едва заметный неопределенный гул постепенно нарастает, обретает смысл. Шаг, еще один — обозначивается барабанная дробь и слегка расстроенный рев электрической гитары. Странно, кто ж это музицирует в лесу на ночь глядя? А еще через несколько шагов удается различить голос, тоже по-призрачному знакомый. Жилин пытается вслушаться, вычленить слова… Старая мельница, чистое поле… Черная лестница, белая душа… Да это же эти, соседи Валькины! Яшка да Роза, неразлучные волосатики — их то как сюда занесло? Неужели они тоже, голубчики… Да нет, вот только вчера их видел, живы-здоровы были. И кстати именно вот эту версию «Сна Купца» слышать еще не доводилось… А они там что, совсем без света в такой черноте играют? Ничего себе, придумали атмосферность — адская дискотека, богини черные! Со светом, как выясняется в следующий же миг. Когда Жилина из ниоткуда прожектором настигает луч калено-белого, он на некоторое время слепнет. Пространство уходит из-под ног, лодка идет ко дну, руки сами собой летят вверх, как под прицелом. Остановившееся сердце вдруг снова начинает биться. Перед ним нет ни Яшки не Розы, зато есть машина. Кровь в ушах постепенно затихает, глаза наконец-то привыкают к свету, проступает красный крест на капоте. «Скорая». А свет — это, соответственно, фары. Все в норме, без паники. Руки можно опустить. Вместе со смыслом, пространством и очертаниями автомобиля вырисовывается и одна проблема. Скорая стоит посреди дороги — боком причем стоит, словно нарочно на самом пути. А с дороги Жилину сходить нельзя — почему, не знает, а нутром чувствует. Нет там ничего, в бездорожье, и не поле это вовсе, а… Ладно, стоп. Нельзя обойти, так можно подойти поближе, узнать, что случилось. У Яшки с Розой выведать, это ж точно они так шумят где-то. Хитяру-гитару что ли в кабине записывают?

В кабине Фантомасов не наблюдается — там такая темень, что вообще на первый взгляд ничего не наблюдается. До Жилина не сразу доходит, что сама темнота эта неоднородная, что она пульсирует и дергается, черное на черном. А потом все складывается в силуэт, причем вполне человекоподобный. Водитель нашелся, радуется Жилин, и не думает о том, что у тени слишком много рук.  — Простите пожалуйста, —собственный голос звучит непривычно, но уже без предсмертного хрипа. —Вы, голубчик, не могли бы машину отогнать? Мне тут крайне необходимо в… Пройти, короче, надобно.  — Необходимо, —шелестит тьма, будто насмехаясь над игрой слов. Чудной водитель попался. —Вот именно. — Жилин кивает, щурясь от яркого света. —Нету здесь обхода, и все. Так что давай, приятель. Отруливай.  — Никак нет, хсподин начальник. — гораздо четче рычит в ответ тень — громко так, аж Фантомасы притихают где-то на заднем плане. А Жилин вздрагивает всем телом — он знает этот голос, эту манеру харкать согласными, эту напускную развязность. Но как же так, почему здесь…  — А не слиш-шком ли много вопрросов, Серега?       Серега. Вот оно, то самое. А еще — он же ничего не спрашивал вслух…

      — Игорь? Игорешь, ты что же тут делаешь? Тут же совсем, это. Не место людям. —Нннне место — неохотно соглашается тень. —Вот и т-ты здесь не должен ходить.  — Это как это? Игорь, родной мой, я же… — от этих слов почему-то саднит в горле, приходится сглотнуть и пробовать еще раз. — Мне и вправду надо. Отгони машину, прошу. —А в-вот так это. Никак нельзя. — Вальяжно тянет Катамарановское подобье. —Все, полковничек. Дальше тольхо через м-мой труп. Жилину совсем не хочется никаких трупов, а принадлежащий Игорю Натальевичу — тем более. Хотелось наоборот, чтоб тот сидел под теплым пледом, горячий и живой, хоть и пропитанный своим скипидаром. Чтоб ждала раскладушка на двоих и тускло горела люстра, вытесняя смерть. Но с другой стороны как же тогда мама, Жила, как же старый напарник Валера?  — Игорь, не дури. Давай уже, уходи с дороги. Ну пожалуйста, надо мне!  — Говвврю же, полковничек, — хрипит безликий голосом Игоря. — Никак нельзя. —Почему ж нельзя? — Хочется возмутится, но сердиться на Игоря — это из раздела фантастики. Даже на такого, неолицетворенного, слившегося со смертью.  — Не пора еще. — незримо скалится тень. —Там не пустил, а ззздесь и подавно не пущу. Ррским языком говорю, Серега — топай-ка ты обрратно. Серега, отзывается под сердцем земная память, пленка набирает обороты. Серега.  — Куда же я пойду, родной мой? — Вокруг становится холодно и как то обреченно. Ясно, что одной только Игоревской силы воли хватило бы, чтоб весь Катамарановск с землей сравнять. Сказано так сказано, только что теперь с собой делать?  — А теперь обррратно. Давай, Серега. Валяй, ррразворачивайся. Я тебе еще пос-с-свечу.

…Он и правда долго еще светит. Фары накладываются лунными дорожками, вновь отступает вселенский холод. Странный он, Игорь — сам тенью обратился чернее ночи, а вот тебе и свет, и тепло. И небо больше не кажется потусторонним, и поле снова становится полем, только дорога Сереже светом вымощена, а не пылью. Когда свет становится совсем тусклым, а боевой кличь Фантомасов затихает в ночи, Жилин оборачивается — очень хотелось посмотреть напоследок, попрощаться, раз уж там не довелось. Кареты Скорой на дороге нет. И дороги не стало — темень только. Неизвестно откуда и как прям перед ним колышется лес, тянет вверх кривые лапы. Пространство исказилось, остался только призрачный свет. Впервые за две недели становится не по себе — в памяти всплывает непрошенной горечью легенда о двух проклятых городах и женской скорби, пересилившей разум. Пролила ли масло Аннушка, или соль кто перхотью рассыпал? Силою воли заставить себя повернуться — и замереть. Заяц стоял и смотрел совсем близко. Длинные уши, косые глаза, да чуть подрагивают паутинки усики — было ли? Смотрит и фыркает, выжидающе склонив голову. Мощные лапы, изгиб спины — в лунном свете видно каждую шерстинку, словно зверек тот свет шкуркой своей отражает.  — Альбедо, — одними губами шепчет Жилин. Так, кажется, это называется. Он больше не спрашивает куда подевалась дорога, откуда взялась луна, и почему под лапами заячьими прорастают цветы. Большие такие, с дивными тяжелыми лепестками — в жизни ни разу таких не видел, а здесь вон как цветут. Заяц смотрит на него — как ожидает чего-то, подсказывает в ухо сквозь года хриплый шепот сказочника. И словно в детстве Жилин медленно ведет руку, тянется, чуть дыша — только б не спугнуть! Сердце бьется часто-часто — вот он, момент правды. Заяц все-таки отпрыгивает. Но тотчас же останавливается, смотрит через заячье плечо. Тени на морде словно брови суровые — чего ты там, и впрямь в соляной столп решил поиграть? Как ходить забыл? Жилин не забыл, и в доказательство делает шаг, потом еще. Заяц снова отпрыгивает — взметаются в воздух лепестки цветов — и снова ждет. Смелее, смелей! И вот уже чей-то мальчик Серега бежит за проводником по сонной черной траве, и ночь пропускает его. От ветра слезятся глаза, мир в который уже раз расплывается. Расступаются деревья, оглаживают спину ветви — провожают, шепчут вслед — не оборачивайся, не смотри назад. Жилин не смотрит — только туда, где заячья фигурка манит за собой. Бежит и не думает о том, что глаза у зайца светятся желтым огнем, как два солнца, как ядовитое вещество в одной из Валькиных пробирок, как фары старенькой Скорой. Как два светлячка в ночи, путеводные огни.

— Игорь, — Спрашивает мальчик-школьник Сережа. — Ну чего ты все шастаешь да шастаешь по лесу вечерами? Темно же, страшно! —Стррашно? — Смешно тянет Катамаранов, оттягивает ручищами карманы. —Чего боятся-то? —Темно же, говорю! Мало ли что в темноте кроется… А если заблудишься? Игорь ухмыляется — достает кулак из несчастного кармана и медленно разжимает пальцы. На запотевшей чумазой ладошке фосфоресцирует крохотное насекомое, светится слабым светом. — Ты, Серега, темноты не бойся, да и леса тоже. Там их знаешь как много? Ф-фонариков таких. Выведут, если чё.

— Не бойся, — можжевеловым дымом выдыхает долговязый подросток Катамаранов, бережно касается лица. А потом тот же рот впервые накрывает обветренные Сережины губы, и тому ни капельки не боязно.

Земля внезапно уходит из-под ног, как выбили. Заяц совсем близко — видно, как напрягаются мощные задние лапы, выгибается дугой заячья спина. Замедленный прыжок — проводник рвется вверх, замирает на секунду в воздухе. Времени на раздумья нет — Сережа несется следом. Отчаянный рывок, и вот он тоже летит вверх, к свету — а лепестки наоборот опускаются вниз, кружат, кружат…

Не бойся…

На секунду его рука наконец-то касается серебристой шерсти — она оказывается еще мягче чем казалось в жизни, пусть и в той, другой. Замыкается невидимый круг, трепещет пламя множества свечей. В огне сгорают лепестки, плавятся несбывшиеся надежды и оковы вины, краской масленной стекают по телу. Пепел кружится в воздухе, а с ним мелькают года прошедшей жизни, переливается нечто живое и прекрасное — и доброе, наверно. Так было. Так будет еще. Заяц поворачивает ушастую голову, вновь ослепляет пронзительный бело-желтый свет глаз, и —

— И Серега Жилин делает первый судорожный вдох, жадно глотая воздух.