Золотая Змейка

      Ночь близилась к концу, но даже близкий рассвет не принёс прохлады. Нагретая Оком за день земля исходила теплом, над болотами стелился туман. Возле шалашика у водьи догорал костёр: на углях тлели стебли чёрной полыни, едким запахом отгоняющие зубаток, а в горшке томилась уха. Хозяева костерка сидели рядом. Один из них, статный черноглазый парень, обнимал девицу, одетую бедно и просто. Собой та была не красавица, зато глаза её блестели озорной живостью, а черты выдавали решительный и бойкий нрав. Вторая девушка, в отличие от подруги, радовала глаз красой лица и скромностью повадки, но одета была как-то уж слишком скудно: её тело прикрывали лишь нижняя рубаха да плащ с чужого плеча. С чьего — не трудно было догадаться. По-хозяйски поглядывая на красавицу, рядом с ней сидел второй парень. И какой! Тощий, нескладный, с лицом, рябым от множества едва заживших ожогов, с седыми прядками во встрёпанных волосах… — …я тогда бегом, а эта чёрная дурища — за мной! — рассказывал он увлечённо. — А у змеев там, под водой, бежать-то особо некуда: кругом гладкие стены, труба себе и труба. Ну, я, значица, так по ней и дунул со всех ног. Вылетаю такой на заворот и вижу — плохи мои дела. Пусто вокруг, ну то есть, совсем деться некуда. И даже углов каких-никаких, чтоб схорониться, нету, везде светло и чисто. Уткнулся я тогда прям в стену и думаю: раз всё едино помирать, так хоть помолюсь Пресветлому Маэлю напоследок. И только сказал «Свят Маэль» да осенил себя охранным знаком — что б вы думали? — прям в стене отворилась дверь! А за ней — каморочка. Ну, как малая комнатейка, только без окон. Пустая, понятно дело, у змеев так заведено. Ничего внутри нет, только по стене всякие бусины цветные вделаны в столбец, одна под другой. Я внутрь шагнул, а они все разом как вспыхнули на меня! Ну а я, не будь дурён, как дал по ним с размаху! Тут, ясен пень, половина огоньков погасла, а на остальных зажглись змеиные руны, точно светляки в лесу. Да только пока я руками размахивал, дверь каморочки-то сама собой и закрылась, как не бывало её. И чую — поехал я, ребяты, вниз, словно ведро в колодезь… — Хорош врать-то, — перебила его востроглазая девка. — Тебя, Ивень, послушаешь — впору дивиться, как такого богатыря Небесные Помощники живьём к себе на небо не забрали: и от змеиных стражей убёг, и стену Божьим словом отворил, и Золотую Змейку поцелуем из хрустального гроба поднял… — Ага. И за то змеиный царь мне пожаловал серебряную чешую со своего плеча, в коей можно, обернувшись змеем, ходить под водой. Только на что мне она? Я больше к змеям под воду ни за какие коврижки не собираюсь. Разобрал ту чешую на чешуины: что в хозяйство, а что и продал… — И как только у тя от вранья на языке мозоль не растёт? — спросила Брусничка. — А в чём враньё, коли так всё и было? — нахально усмехнулся Ивень ей в ответ. — Вон, хоть у Светланки спроси. — Ну, почти так, — с мягкой улыбкой подтвердила красавица в плаще и склонила голову Ивеню на плечо. — А ты, Бруська, сидишь себе на болоте, точно лягуха, и ничего окромя лягух, в жизни своей не видала. Потому завидуешь, — заключил Ивень уверенно. Однако Брусничку не так-то просто было заставить молчать. — Да просто надоел ты змеям хуже горькой репы, вот они тебя и вышвырнули взашей, — насмешливо фыркнула она. Ивень приобнял Светланку, взял за руку, и стало видно, что на запястьях у той блестят золотые обручья, украшенные дивными синими самоцветами. — А это тогда откуда? И это? — Ивень вытащил из-за пояса и гордо продемонстрировал сестре нож с блестящим лезвием из змеиной чешуи. — Откупились, чтоб больше твоей наглой рожи ни в жисть не видать. А что до Светланки, так все ведь знают, что она никакая не Золотая Змейка, а дочь Вакулы-шорника из Неречинского посада. Только тебе ж невмоготу жениться, как все добрые люди, обязательно надо было учинить балаган на весь удел да вранья нагородить целу бочку. — Ну и что с того? Сама-то ты тоже здорова языком молоть, — обиженно выпалил Ивень. — Тебя послушать — и диких кур по болоту хворостиной гоняла, как паршивых цыплят, и в этлово Зеркало Вод гляделась, и лесным коридором ходила, и у самой Болотницы в услужении состояла, при Светлой Маре в няньках! Эка, навыдумывала! — А чего бы мне выдумывать, когда всё так и было? — задиристо отозвалась Брусничка. — Ивор вон, коли хошь, подтвердит! Ивор обменялся понимающими взглядами со Светланкой и промолвил снисходительно: — Кой в чём так оно и было. По большей части. Но спорщики на том не унялись. Ивень зло усмехнулся, Брусничка вскочила, и, сжав кулаки, собралась высказать брату ещё пару ласковых слов, а может, даже подкрепить их зуботычиной. Тогда Ивор, легонько притронувшись к рукаву девушки, шёпотом спросил: — Рога-то не чешутся? Сперва Брусничка вздрогнула и в испуге схватилась обеими руками за лоб, потом посмотрела на парня с укором, и только после, вздохнув с облегчением, рассмеялась и сказала Ивеню примирительно: — Ладно, прости на глупом слове. И будет тебе уже ершиться, Змей Горыныч. Было ль, не было — что теперь о том спорить? Давайте лучше уху есть. Вдруг Ивор, нахмурившись, указал товарищам вверх: — Гляньте, что творится: тучи с Изени идут. Будто дождя натягивает, только уж больно не в срок. К чему бы? Ивень вскочил на ноги и тоже уставился в небо. Тяжёлая чёрная туча, и впрямь, наползала с заката, заслоняя собой звёзды. — Ишь, чудеса: среди суши дождь пожаловал! — сказал парень, ероша волосы на затылке. Впрочем, он не привык долго раздумывать о странном, только отметил непорядок и сразу перешёл к более насущным делам: — Нам же лучше, меньше зубаток разведётся. Светка, Бруська! Живо тащи горшок в шалаш! И это было весьма своевременно: в чёрном небе полыхнула зарница, а за Ночь-рекой глухо пророкотал далёкий гром. К тому мигу, когда первые капли дождя упали на землю, вся компания переместилась под крышу. Усевшись вокруг горшка, в очередь черпали ложками уху. Вход решили не занавешивать плотно, чтобы не копилось духоты, и потому из шалаша было видно, как неурочный дождь налетел, застучал по мосткам, взъерошил тёмную гладь водьи. — Славно хлещет, — сказал Ивень с набитым ртом, не поднимая глаз от горшка. — Будто хлябь разверзлась. Брусничка же кинула быстрый взгляд за порог — и ахнула, выронив ложку: — Свят Маэль! Что деется! Все обернулись на её вскрик и увидели небывалое чудо: вода озера вспучилась, забурлила, и виной тому был вовсе не дождь. Забыв о еде, молодые люди с робостью и восхищением глядели, как из болотных глубин медленно поднимается блестящее, чёрное тулово не то рыбы, не то ящерицы размером с целый холм. — Маэлевы Оченьки, что же это? — испуганно прошептала Светланка. — Видать, сам Древний Ящер проснулся, — предложила Брусничка. Никто не нашёл слов, чтобы ей возразить. А гигантская тварь уже полностью поднялась из болота, повисла над водой, на миг заслонив собой небо, потом плюнула синим огнём и стремительно умчалась за облака. — О как, — восторженно воскликнул Ивень, выскакивая под дождь. — Ходко пошёл! А ведь вздумай мне кто о таком рассказывать — ни за что б не поверил! Едва шаттл покинул станцию, на ней словно сделалось легче дышать. Жизнь возвращалась в привычный размеренный ритм. Начальники составляли новые штатные расписания, санитарный блок — проводил финальную обработку опустевших жилых отсеков, девочки — готовились завтра опять приступить к привычной работе. Как всегда, Шэммиш завершал день обходом своих владений. Проходя по минус второму этажу, он заметил, что вход в медблок приоткрыт, и, укоризненно вздохнув, заглянул внутрь. В приёмной царил полумрак: лишь белела в виварии панель дежурного света да компьютер камеры репарации вычерчивал на экране причудливые кривые. Хиссур был на месте. Он сидел за столом, уронив голову на руки. Между ним и его отражением в мониторе красовалась полупустая бутыль. Заходя в приёмную, Шэммиш нарочно громко чиркнул по стене хвостом. Хиссур не услышал, остался сидеть всё так же неподвижно, совершенно расслабленно, и в какой-то момент Шэммишу даже показалось, что он не дышит. Встревожившись, Шэммиш несолидными скачками подбежал к столу и встряхнул доктора за плечо. Тот вяло открыл глаза и зевнул, обдав своего начальника терпким духом неразбавленной цихинны. — Хисс, цхатни тебя шаппакха! — рассерженно, но вместе с тем с огромным облегчением рявкнул Шэммиш и ещё раз встряхнул старого паршивца за воротник. — Совсем совести нет? Хиссур был слишком пьян, чтобы сопротивляться. Безвольно мотнувшись из стороны в сторону в руках Шэммиша, он распластался по столу и прошептал: — Если бы… Но к сожалению — не совсем… — Что случилось? — наплевав на вонь цихиннового перегара, Шэммиш наклонился вперёд и почти уткнулся носом в Хиссуров нос. — В чём дело? Хиссур рассмеялся ему в лицо: — Можешь радоваться, наблюдатель всё-таки улетел. Но «Цефея» не получит сведений о Тахале. Никаких. И нас никто ни в чём не заподозрит. Это будет просто технический сбой по вине самого наблюдателя. Я загрузил в компьютер Ксаша скрытое приложение, которое активируется при выходе из внутренней сети «Тахала». К приземлению на Шенне все данные в нём будут необратимо стёрты. — И что, обязательно обмывать это событие на рабочем месте? — Нет, теперь слушай, радуйся… Чтобы заставить этого хитрого гада взойти на борт, мне пришлось угрожать оружием твоей дочери! — Что?! — шикнул Шэммиш, замахиваясь на Хиссура когтями. Тот даже не вздрогнул. В глазах его светилась абсолютно трезвая ненависть. — Представляешь, ты, старая ящерица, что это был за расклад? Твоя Хэтси, я с ножом у её горла — и все все они против меня… Наши девочки… Шэммиш вдруг сообразил, что видел сегодня Хэтси в пищеблоке, целую и невредимую. Встряхнувшись всем телом, он выдохнул: — Хуфф тебя подери, ненормальный… Ну, всё же обошлось, так не о чем и говорить. — Обошлось, да… Обошлось, потому что наблюдатель им приказал оставить меня в покое. Твоя бестолковая… А, какая разница… Они смотрели на меня с ненавистью, понимаешь ты это? Шоша, Тэсса, Лахти… Каждую из них я своими руками вынимал из скорлупы! И даже Фтис… Но Шэммиш уже успокоился и взял себя в руки. — Так, Хисси, немедленно прекрати истерику. Лучше бы ты подумал о том, как нам удержать Ксаша от восстановления данных, которые он по твоей милости у нас спёр! Хиссур закрыл глаза и вяло прошипел: — Некому уже. Всё… — Что «всё»? Не молчи, хуффов сын! — У Ксаша были не до конца залеченные переломы: второй шейный позвонок и четвёртый грудной. Ничего страшного, да… Его ещё на Ксанфе прооперировали… Только надо было ждать полного восстановления, соблюдать режим… а не с деревьев падать. — И? — Отломки сместились. Травматический спондилолистез. Сперва ничего не заметно… так, небольшой дискомфорт при повороте головы. А потом — позвонок постепенно смещается всё сильнее, дуга его ножки расщепляется в месте крепления к фасеточному суставу… и всё… На последних словах у Хиссура уже заплетался язык. Шэммиш вернул его к жизни хлёсткой оплеухой. — Ну? И что ты сделал? — В точности исполнил твой приказ: оставил Ксаша в покое. С вероятностью девяносто восемь процентов он умер сегодня, во время перегрузки при взлёте. — А что насчёт оставшихся двух? — Необратимые повреждения спинного мозга, полный паралич до конца дней. Так что я бы не пожелал ему такой удачи. — Жаль, — сказал Шэммиш задумчиво, разом сбавив тон. Пошарив по столу, он разыскал мензурку, плеснул себе цихинны, разбавил вдвое водой. — Очень жаль. Хороший был парень, шустрый и сообразительный. И эта его идея насчёт считывания и расшифровки биотоков — она могла бы принести много пользы. Неужели ты ничего не сохранил из его разработок? — Ничего. — Но почему? — Так надо. Этот юнец не представлял себе, какое страшное оружие он изобрёл. Попав не в те руки, его открытие лишило бы множество разумных существ свободы даже в мыслях. Наша жизнь и так полна ограничений, но пока мы можем хотя бы в мир своих чувств, воспоминаний и грёз пускать только тех, с кем нам хочется ими делиться. А этот обратный биоизлучатель… Он насильно распахивает дверь, которая прежде открывалась лишь по доброй воле… Напрасная, бездумная жестокость. Чтобы научиться понимать других, не требуется врываться в их мысли силком. Нужно любить их и хотеть понять, всего-то… Но кто будет к этому стремиться, если можно просто нажать на кнопку? Нет, некоторые вещи должны навсегда оставаться неразгаданной тайной… Хиссур дотянулся до бутыли, подтащил её к себе и сделал большой глоток прямо из горлышка. Шэммиш со вздохом опрокинул в рот содержимое своей мензурки. Вдруг в коридоре раздались торопливые шаги, и в медблок заглянул Тэффлах. Шэммиш строго спросил его: — Что случилось? — Простите, шеф, — несколько смущённо сказал ремонтник, — у нас авария. Внешняя связь отсутствует по неясным причинам. — Давно? — Минут сорок. Похоже, как шаттл покинул атмосферу, так и она «легла». Я не получил от «Шкатты» подтверждения о выходе на орбиту, попытался связаться с ними сам — а они молчат. И Шенн тоже молчит. И Хтисса, и Рештихетт… — Хоть какие-нибудь внешние сигналы поступают? — Нет, полная тишина. — Значит, ищите внутреннюю поломку оборудования. — Мы ищем. Но ничего не… — Послушайте, Тэфф, — прошипел Шэммиш раздражённо, — вы что, полагаете, стоит мне приказать — и всё заработает? Ступайте, займитесь делом. — Но у нас всё испра… — Идите работать. Если потребуются какие-либо специальные допуски — в главной рубке находится мой первый помощник, Несхатта Кхалит-су, обратитесь к ней. Вам понятно? Тэффлах с весьма недовольным видом кивнул. — Тогда проваливайте. И закройте за собой дверь. В это время далеко в зарослях среди вольных тахальских болот Фтисая строила гнездо. Пусть малыш её не был даже зачат, она чувствовала себя счастливой и не знала, что тот, кто обещал стать отцом её детей, никогда не вернётся. Не придет и сезонный шаттл. Его будут ждать ещё год, и два, но… Всё стирается беспощадным ходом времени. Пройдёт лишь десяток лет, и уже только раз в год, в день, когда ушёл последний шаттл, всех детей, торжественных и примолкших, будут приводить на станцию, чтобы показать их начальнику. Через двадцать лет молодые шен-су с удивлением, недоверием и восторгом станут наблюдать, как начальник ежегодно посылает загадочной Цефее сообщение с просьбой о помощи, и слушать рассказы постаревших служителей — стажёров об их предках, спустившихся некогда с небес. А спустя всего пару сотен лет станционные стены из обветшавшего пластика заменят деревом с кирпичом, место рассыпавшихся в пыль приборов займут их бессмысленные изображения из драгоценных камней, и вскоре одни только дети накануне Ксашевой Ночи станут нажимать на нерабочие кнопки, загадывая желания. А их родители в тот же вечер погасят свет, зажгут прямоугольные фонарики с тёмно-синими стёклами и подадут на стол горькую настойку цихинны. Для чего? Никто из них не ответит на этот вопрос. Но пока ещё только Шэммиш с Хиссуром, затворившись в тёмном медблоке, пили цихинну перед мягко светящимся монитором компьютера. А над ними, вокруг озерца, скрывающего третий шлюз, танцевала Мара. Она кружилась под льющимися с небес потоками воды, подставляла им раскрытые ладони и озарённое счастьем лицо. Болотница сидела рядом на выворотне и любовалась дочерью. Руки старой этлы незаметными, уверенными движениями разглаживали льющиеся в мир потоки силы: в этом круге в Торм пришла небывало ранняя хлябь, обещая всему живому щедрый и долгий травостав. — Мамочка! — крикнула Мара, лёгкой рукой стряхивая капли с ветвей берёз — Неужели Творец Миров в самом деле подарил мне змеелюдей? — Конечно, моя красавица. — Я обещаю, что буду хорошо о них заботиться! Очень хорошо! Они станут самым лучшим народом, золотой нитью нашей земли! — Ах, дитя, — вздохнула Болотница. — Заботься, но помни: золотом лишь украшают то, что ткётся из скромного льна. Однако Мара не желала нынче слушать мудрых поучений. Обняв мать за шею, она принялась нежно ластиться к ней, осыпая её волосы капельками воды. — Будет шалить, — сказала Болотница с лёгким упрёком. — Не пора ли подумать о том, чтобы ручей не смыл дома твоих новых подопечных? — О, это совсем не трудно, — воскликнула Мара и кинулась прокладывать новое русло ручью. — Знаешь, — сказала она, возвратившись к матери, — мне всё-таки немного жалко, что хитрый змейчик Ксаш улетел. Почему нельзя было оставить его здесь? — Потому, моя радость, что нити его судьбы вели за пределы нашего мира. — Думаешь, он должен совершить что-то важное в мире змей? Но потом, когда-нибудь позже, он вернётся к нам? Болотница лишь загадочно и грустно улыбнулась в ответ. — Ну скажи, ты ведь этла, а значит, должна всё знать! — продолжала настойчиво теребить её Мара. — Народ воды ждут тяжкие испытания, — проговорила Болотнице едва слышно, устремив взгляд в одной ей доступные дали. — Людям-змеям придётся забыть о странствиях среди звёзд. Жизнь их будет проста и полна труда, им придётся вновь постигать законы мира, учиться мудрости и терпению. И лишь много позже, когда шен-су обретут свой истинный облик в силе и во плоти, перед ними вновь распахнутся врата небес… — Ага! — смеясь, воскликнула Мара. — Говорила, что этлы не умеют мечтать, а сама мечтаешь: думаешь о том, чего пока не случилось, да и случится ли — неизвестно! Болотница поглядела на дочь с ясной, полной нежности улыбкой. — Нет, милая, я не мечтаю. Я чувствую. Это Древний Мастер, Творец Миров заправляет новые нити в свой ткацкий стан.