Возвратиться

Под грохот тяжелых раздвижных ворот въехал автобус с очередным пополнением. Сквозь запыленные окна смотрели семеро мальчишек, и я пытался определить, кто есть кто. Личные дела уже передали нам. Относительно скромно, без убийств или изнасилований, но с избиениями, массовыми драками и поджогами; трое из приличных семей, ранее за беспорядками не замечены, окружающие о них отзывались положительно. У поджигателя, разве что, подозревали склонность к пиромании, но психиатр опроверг это и поджог из случайного стал умышленным. Побрякивая наручниками, они вышли под конвой, который повел их до здания. Ведущий и замыкающий, по бокам ряды конвоиров — деваться, то есть, некуда, только шагать по течению. На тех, кто сопротивлялся, быстро обрушились бы дубинки. Шестеро шли понуро, шаркая по пыли, а последний вертел головой во все стороны, словно его сюда на экскурсию привели. Шею не сверни. Я всмотрелся в его лицо. Смутно знакомое, точно его где-то видел, но, похоже, мельком. Юное, мальчишеское, но словно натянутое на древнего старика... Он сделал шаг в сторону и остановился. Замыкающим был Боудич Джексон, такой же крепкий, как Зверюга, но куда менее миролюбивый. Я даже немного посочувствовал: Джексон не тратил времени на слова и предупреждения. Боудич Джексон прошел мимо. Мальчишка стоял, демонстративно втянув живот, и пропускал его вперед. Какого черта?! А затем он нырнул в просвет между двумя надзирателями. Я схватил рукоять револьвера и едва не вытащил его из кобуры, но остановился. Заключенный покинул коридор, но никто на него не реагировал. Барлоу смотрел в упор на парня и будто не видел. — Стоять! — Вышло куда тише, чем хотелось бы. Он посмотрел прямо на меня и широко улыбнулся. Почти оскалился. — Что ты сказал, Пол? Вот тут я и понял, что это за лицо и где я его видел. Господи! Те люди из другого века! — Не шумите, сэр, они все равно не заметят. — И скинул наручники. Шесть. Личных дел было шесть. Ужас схватил ледяными руками горло, и я не смог прохрипеть ни слова. Сэм Барлоу окликнул меня, но я не обратил внимания. Парень из прошлого крутился возле него, корчил рожи и плясал под ритм побрякивающих наручников. Шестеро осужденных скрылись в дверях блока, и он перестал. Отсалютовав мне, нелепо зашагал следом, словно все в порядке, все так и надо. Новички, ознакомленные с правилами и получившие форму, разошлись по камерам. Парень бродил по коридорам, слонялся между камер, и никто, абсолютно никто его не видел. Он широко улыбался, когда чувствовал мой взгляд. Возле прачечной он подловил меня в одиночестве. Встал в проходе, непринужденно оперевшись о стену, и лениво поглядывал на окружающих. Мимо проходили другие люди, разговаривали, переругивались или смеялись, и ни один из них не хотел окликнуть меня или подойти. Даже окружающие звуки будто приглушились, словно он отделял собой остальной мир. Я медленно оттирал чернильное пятно с рукава, старательно убеждая себя, что чувство тоскливого одиночества — ложное, что это все неправда. А вдруг это все розыгрыш? Странный массовый розыгрыш, в котором замешаны надзиратели и заключенные. Просто здесь у всех странное чувство юмора, вот и все. Нельзя было вечность стоять у раковины и тереть пятно на рубашке, хотя, видит Бог, мне хотелось. Я оправил форму, мельком глянул в зеркало, и пошел прямо на этого шутника. Либо он сам отойдет, либо двину его, решил я твердо. Он ухмылялся, глядя в глаза, а я смотрел за его голову, словно не замечаю. Приготовился толкнуть сильнее, чтобы прочувствовал боль, чтобы наконец отстал от меня... Плечо и левую часть груди словно обдало ледяной водой. Никакого сопротивления, будто я прошел сквозь него. Я едва ли не бегом добрался до дежурного поста на другой стороне блока, минуя длинные ряды решеток. В некоторых камерах — пустых — то и дело мелькала жуткая улыбка-оскал. Я его видел. И он меня тоже видел. Но все остальные — нет. Какова вероятность, что я не свихнулся? Влетев в стол, свернув с него стопки папок, и напугав Брута до чертиков, я едва удержался, чтобы не схватить его и потащить с собой. Делать вид, что все в порядке, что вокруг не шныряет бесплотный странный человек, хотя он издевается как может — это, Господи, довольно сложно. Особенно, когда он тянется к оружию на поясе у сослуживца, и неясно, может он коснуться его или нет. Да, он был бесплотен. Я пробовал схватить его, и поймал только воздух: рука свободно прошла через живот, осталось только ощущение сковывающего холода. — Пол, что с тобой? Ты словно привидение увидел. — Может, и увидел! Я сказал это вслух и понял, как абсурдно звучит такое заявление. Но тут же перед глазами возникла картина, как наручники свободно падают с тощих запястий, а никто не реагирует. Спокойно, без паники, все по порядку. — Помнишь , когда мы ехали от Изабель, у дороги были странные люди? Джон на них еще... среагировал. — Помню, — уверенно кивнул Брут, изобразив рукой нырок вниз. — Отлично. Кажется, один из них пробрался сюда и преследует меня. И почему-то никого это не заботит! Меня пугало происходящее. Пугала собственная реакция. Это не походило ни на что, даже на чудеса Джона Коффи; то, что делал он, вызывало чувство спокойствия и безопасности, воспринималось как что-то само собой разумеющиеся, а фокусы этого... человека... заставляли чувствовать животный ужас перед неведомым. Да и человек ли это? Я сомневался. — То есть, его видишь только ты? — тихо, почти шепотом, спросил Зверюга. — Вероятно. Не знаю. Скорее всего. — А это точно один из тех людей? Я хочу сказать, тогда я их видел. Мы все их видели! — Точно из тех, — я кивнул. Слишком хорошо я их разглядел и слишком хорошо запомнил. Мы обсуждали возможные действия. Зверюга хотел убедиться, что может увидеть паренька, но на посту находился он один и не имел возможности отлучиться — его напарник выторговал у него сорокаминутный перерыв (серьезная халатность, если подумать), а мне было жутко возвращаться. От мысли, что в свободной камере вновь будет мелькать улыбка-оскал, что где-нибудь в темном уголке появится тощая фигура, сердце начинало стучать чаще. — Знаешь, — задумчиво протянул Брут, словно взвешивал, стоит ли говорить, — происходит что-то странное; Джон паникует сильнее обычного, меня отказывается выпускать в темный коридор без света. Причем настойчиво не пускает; теперь что не утро, то кошмар! Я не очень представлял настойчивого Джона Коффи, зато понимал, что наглухо перегородить проход ему не составляло труда. Вдруг гулко прокатился стук дубинки по прутьям решетки. — Ты о нем говорил? — внешне невозмутимо спросил Брут, указав мне за спину. Я повернулся. В этом ярком свете широких ламп, возле самых первых рядов пустых камер, стоял он. Парень медленно, вразвалочку, шел у самых камер и простукивал каждый шаг. Словно надзиратель, который издевается над своими подопечными — на секунду я увидел Перси. В руке он небрежно сжимал заляпанную белой краской дубинку — я видел каждое въевшееся пятнышко даже с другого конца коридора. Проклятие. Эта самая дубинка, с пятнами краски, с чуть расползшимся ремешком, обычно висела на поясе Сэма Барлоу. Между нами осталось четыре камеры, и он остановился. Смотрел в упор и улыбался. — У вас есть песик, большой такой. — Его голос словно змея вворачивался в самую душу, заставляя слушать каждое слово, как бы не хотелось заткнуть уши. — Это наш песик, и дедушка просит его вернуть. Я не нашелся, что сказать. Нереальность происходящего, так странно плывущий в ярком свете контур, — все это было жутко. Его ведь там не было. И не могло быть. Зверюга встал рядом со мной. — Нет, — ответил он. — И шли бы вы со своим дедушкой в то время, из которого пришли. Глаза у парня недобро блеснули. Оскал из притворно-доброжелательного превратился в злобную ухмылку. — Он наш, и он пойдет с нами. Домой. Он говорил вкрадчиво, чтобы смысл точно до нас дошел, и сверлил таким яростным взглядом, что по позвоночнику прошел холодок. Чистая ненависть и злоба. — Поймите, господа! Мы снимем с вас груз ответственности. Какая все же тяжесть — держать сбежавшего пса... Пса. Сбежавшего. Ответственность, значит. Этот призрак-не призрак, или кто еще, смотрел на Коффи как на что-то незначительное; Бог знает зачем он был ему нужен. И мы были для него чем-то глупым, недостойным внимания. — Мы все же откажемся. Парень оскалился совсем злобно, по-хищному. Оглядел нас холодным взглядом, словно аллигатор из болота: — До встречи, господа. Еще увидимся. И с такой силой и так резко ударил по решетке, что с потолка посыпалась крошка. Внутри у меня все оборвалось. Перед глазами словно взорвалась звезда, все вокруг залило красным, и на секунду мне показалось, что я даже ослеп, а в ушах зазвенел жуткий звон, напоминающий огромный церковный колокол. Сам не знаю, как не закричал и не вздрогнул. Ощущение в пространстве потерялось. Тело в одну секунду стало чужим и каким-то... блеклым? Я даже спустя столько лет не могу описать этого; такое чувство, будто уже не управляешь своими собственными руками, будто они — что-то неживое и постороннее. Это были страшные секунды: полная дезориентация и адский звон, пульсирующий где-то в самом мозгу. Вдруг все резко стихло. Коридор был абсолютно пуст. Я все равно прошел до поворота, хотя и понимал, что никого не увижу. Нужно было просто убедить самого себя, что все закончилось. — Передай Сэму, — Зверюга протянул дубинку. Его голос звучал хрипло и надрывно. Я взял ее за самый край потертого ремешка — настолько не хотелось касаться тех мест, где была рука призрака, или кем он являлся. — Боже... Почему опять начинается какой-то ужас? — Не знаю, но похоже, что наш друг опять попал в неприятности. — Да, и мы вместе с ним. — Брут сел за стол. — А я-то думал, что хуже кошмаров уже не будет! Он сказал это так отчаянно, даже с обидой, что я понял: произошло что-то еще.

***

Под палящим солнцем ни заключенным не хотелось ничего делать, ни нам следить за ними. Но порядок есть порядок, и почти полсотни молодых парней вяло бродили по узким дорожкам теней, сбивались в группу под наблюдательной вышкой или добровольно-принудительно пинали мяч. Один ходил четко вдоль забора, вытягивая шею. Он всегда так делал — в одиночестве бродил у сетки и тоскливо смотрел на свободу. Едва ли не самый тихий и покладистый из всех, он никогда не доставлял нам особых хлопот, хотя Боудич постоянно подозревал его в планировании побега, а то и двух. Мое же мнение — парень искренне раскаивался в содеянном и мечтал скорее вернуться к своей семье, просто предпочитал не встревать в неприятности. На четвертом круге он остановился. Довольно долгое время высматривал что-то под деревянными стенами хозяйственных помещений (невероятно увлекательное зрелище, я полагаю), а затем резко сменил маршрут и через всю площадку направился к нам. — Сэр, там на территории бегает собака, — держа руки на виду, сказал он. Собак было всего четыре, две сидели на длинной цепи и сторожили ворота, и, когда заступала ночная смена, их спускали на «вольный выпас». Другие две обычно сидели в вольере, лишь под вечер выпускались возле дальних блоков. Злейшие гончие с наступлением темноты бросались на все, что движется, совсем не различая надзирателей и заключенных. Днем они поспокойнее, но все равно опасны для окружающих. То есть, либо у местных зверопасов есть проблемы в виде сбежавшего исчадия Ада, либо за основной забор как-то проникла посторонняя собака. — Она огромная, сэр, не здешняя, — добавил парень после короткой паузы. — Ну, что ж, спасибо. Попробуем найти эту собаку и выгнать, — пообещал я, лишь бы он отстал. Жара, пот ручьем, даже дышать трудно, а его собаки заботят. — Выглядит она очень жутко, сэр. Действительно гигантская, и вся в шрамах. Ему я сказал не беспокоиться и продолжить заниматься своими делами. Гигантская собака со шрамами. Не понравилось мне это тогда, но ощущение, что это все не мои заботы, было чуть сильнее разума, который твердил: нет, приятель, это твои заботы и ничьи больше. И будто одних проблем было мало: тонкая тень протянулась от крыши блока и легла на землю. Стараясь не привлекать внимание Боудича, я как бы лениво и медленно посмотрел наверх. Привидение стояло там, победно скалилось и поддразнивающе махало мне рукой.

***

Я находил тысячи предлогов, чтобы пройтись по всем корпусам. К начальнику тюрьмы — сообщить, что где-то в периметре, возможно, есть дыра. В хозблок — туда, где заключенный увидел собаку — проверить, не осталось ли следов. Только я принялся осматривать сухую утоптанную землю, как прогремели три выстрела. И следом — бешеный лай сторожевых псов. Главные ворота и склады отделялись двумя широкими корпусами, и я поспешил обратно; первой мыслью был побег. Сбежать во время рабочих часов для заключенных — непростая задача, и вряд ли здесь нашелся бы ловкий хитрец, чтобы провернуть такое, но бывает ведь всякое. Одно дело, когда заливаются собаки, они на все живое реагируют, и совсем другое — выстрелы. Это уже серьезно. Кровавые лужи быстро впитывались в дорожную пыль и высыхали на солнце. Трое пытались удержать разгоряченных псов, которые рвались к забору. Их оскаленные пасти, вымазанные розовой от крови слюной, вызывали вполне обоснованный страх. Двое постовых, и один из них Сэм, прятали в кобуры оружие. — Сэм, кто сбежал? — спросил я. Хотя "сбежал" — слишком громкое слово, скорее унес остатки своей шкуры. — Что тут случилось? — Никто не сбежал! — возмутился Барлоу. — Псина какая-то влезла, здоровая, словно лошадь. Настоящее чудовище, еще и бешеное! Я ребят отправил забор проверить: раз такая тварь влезла, то... Его голос заглушил громкий лай. Тогда я как-то отстраненно подумал, а возможно ли такое, что есть еще такой же огромный пес, каким стал Коффи? Эта мысль казалась мне достойной и даже забавной, но ровно до того, как Сэм закончил мысль: — Она точно сбежала с фермы. Надо будет предупредить окрестных, чтоб следили за детьми, вдруг чудище задерет ребенка? Вот, гляди, что с нее Рыжий содрал. — Похлопав себя по карманам, он вытащил из-за пояса большой кусок зеленой ткани. История о том, как шестеро стражников со своими верными гончими доблестно отбили вверенный объект от нападения бешеного демона, разошлась по всем блокам (про "стражников" и "демона", между прочим, прямая цитата). Кого-то послали по следам за зверем — пристрелить. Будь у меня возможность покинуть пост, я бы, черт возьми, это сделал. Но возможности не было, и мне оставалось лишь молиться, что Джону хватит ума затаиться где-нибудь. Пока же оставалось только заделывать брешь в заросшем колючими сорняками углу. — У нас проблемы, — я протянул Зверюге забрызганный кровью платок. — Да уж, я заметил, — буркнул он. — На кой он вообще сюда полез?! Вот ведь... Брут злился, и я мог его понять; но еще я видел, что он испуган. Все еще возвращаясь в мыслях к призраку, к той бойне, учиненной собаками, я осознавал: это все связано. Не мог Джон, трясущийся от собственной тени в полутьме комнаты, влезть сюда по своей воле. Может, он и умственно отсталый здоровяк, заключенный в тело пса, но он не глуп, и уж точно проницательнее всех нас вместе взятых. Сам бы он не полез, я уверен. И тем не менее, собаки подрали огромного пса, двое вооруженных охранников шли по следам, и было совершенно непонятно, что вообще происходит. То ли мир свихнулся, то ли мы. И где искать раненого Коффи тоже непонятно. — Надо сваливать, — вдруг сказал Брут. — Могу представить, куда он мог деться, но совсем не хочу представлять, что они с ним сделают, если найдут. — Барлоу уже вызвонил следующую смену. — Как будто это могло бы нам помочь. Пока они не приедут, мы все равно не сможем уйти. Из первой от входа камеры раздался громкий, издевательский смех. Да, мы знали, что это Мошенник Брюс; знали, что смех это его реакция на все; но сердце все равно замерло. Я представил, как поворачиваюсь и вижу у решеток паренька-призрака. Или его дедушку. Или самого Дьявола, без разницы. Звонить со служебного телефона по личным делам, мягко говоря, запрещалось. И все же я, улучив момент, когда вокруг никого не было, позвонил домой. Тихое потрескивание и монотонные тяжелые гудки звучали угрожающе, словно пророчили беду. Мне хотелось, чтобы Джейнис была дома, чтобы скорее взяла трубку. Нужно было столько всего объяснить, и предстояло высказать это коротко и четко, как в рапорте. Почему-то во мне с каждой секундой крепла уверенность, что если я не предупрежу ее, что-то произойдет. Медленно и лениво узел страха раздувался под желудком, словно все случившееся за день наконец обрело свою жуткую и материальную форму. Долгому дню пора было бы закончиться, но он все продолжался. — Алло? — Джейнис, это я. У нас кое-что случилось, достаточно серьезное, и я... — Во что ты опять ввязался? — перебила она. — Приходили старик с женщиной, сказали, что ищут свою собаку, и, может быть, я ее видела. Я сказала, что понятия не имею ни о каких собаках, и они... Пол, они искали Джона! Зашли, стали расспрашивать о том, не заводил ли кто-то из моих друзей собаку. И это старик, он смотрел так, Пол... Как будто душу высасывал! Он попросили сообщить, если вдруг я узнаю, у кого "их славный песик", и ушел, а у меня сердце до сих пор колотится... Они знают, где я живу и разговаривали с моей женой. Ее голос дрожал, и я почти видел, как побелевшие от напряжения пальцы сжимают трубку. — Мне страшно. «Миз, если вы знаете, где наш дружок, вы ведь расскажете нам? Вы ведь покажете нам?» Это было так жутко! Он словно змея, Пол! — Все будет хорошо, — я надеялся, она мне верит. — Все будет в порядке, правда. Мне и самому хотелось в это верить, но как-то не получалось. — Когда они приходили? — Я не знаю, может... Около часа назад? Я не знаю, Пол... Так страшно... Ах! Грохот падающей трубки, и тут же связь оборвалась. Звук, с которым рычаг опустился, слишком сильно резанул по уху. Словно змея, высасывающая душу. Если Джон забирал болезни, то могли ли те люди... забирать жизни? — Что еще? — подскочил Зверюга, стоило мне вернуться. Я был бесконечно признателен ему за проницательность, потому в двух словах объяснил, что с Джейнис, на ходу соображая, как незаметно и быстро исчезнуть отсюда. Мимо прошел напарник Зверюги, и он понизил голос: — Езжай. Джона я найду; знаю, куда он спрятался. Это меня немного успокоило. Хоть о чем-то можно волноваться чуть меньше; Коффи далеко не гений, но и вовсе не глупый. Они вдвоем справятся, а я могу спешить к жене. В том, что с ней что-то случилось, я уже не сомневался. Джейнис говорила слишком быстро, с несвойственной ей спешкой и нервозностью. И этот крик прямо перед тем, как оборвалась связь... Во что мы, Господи, влипли?