Возвратиться

Тянулись бесконечные сияющие линии, собираясь в нечто, похожее на огромную белую звезду. У них был центр, точка схождения, и тень этого центра ложилась темным полотном посреди чего-то красного. Нечто плотное, идущее волнами, будто огромное желеобразное море, влажно поблескивало на свету сглаженными гранями. Из этого поднимались к лучам толстые цепи, покрытые хлопьями ржавчины на каждом звене; они казались старыми и хрупкими, хотя гудели от напряжения и колебались, распыляя вокруг рыжую пыль. Наверху цепи свивались змеиными кольцами вокруг лучей, словно желая задушить остатки света. Сначала я различал только их равномерный гул, но потом различил еще один звук. Тихий, пронизывающий, похожий на дребезг стекла, рваный шепот. Властный и жестокий голос, почему-то тихий, и от того более жуткий. — Ломай, ломай, ломай… Призывай он громогласным криком, было бы лучше. Легче. От шепота под кожей словно расползались насекомые, от него веяло угрозой, явной, но в то же время скрытой от глаз. Я знаю, что в траве притаился хищник. Я понятия не имею, где он спрятался. Я видел силуэты. Темные, переломанные, кривые и перекрученные фигуры, которые горящими глазами смотрели на тех, кто внизу. Ярко-желтые точки на фоне абсолютной черноты. Две, четыре, где-то семь. Тонконогие высокие тени бродили по красной жиже, опустив головы, и вглядывались в глубину. Под полупрозрачным маревом точно так же медленно и понуро бродили люди. Обычные, нормальные люди, без лишних пар глаз где-то у шеи; сквозь большие дыры в одеждах проглядывали длинные порезы. Два мира, обитатели которых смотрят себе под ноги и видят другую, извращенную реальность. Под слоем красного тоже были лучи, но их центр не был массивным, каким-то вселенским и страшным. Пугающие спокойствие, наполненное лишь тихим шепотом и гулом цепей, резко оборвалось: жуткие твари кинулись все в одну точку. Влажный плеск их шагов звучал оглушающе громко. Они собрались кругом и пристально смотрели вниз. В сияющих точках множества глаз уже не было бессмысленного равнодушия, в них горели энергия и азарт. Одно существо медленно наклонилось к красной глади. На сгорбленной спине проступили под кожей огромные позвонки и ребра. Они смотрели на мужчину. Он упал и пытался подняться, отчаянно подтягивая под себя ноги, но вновь и вновь поскальзывался на скользкой жиже. Бился слишком отчаянно и быстро выдохся. Когда он затих, существо плавно погрузило ладонь в море и обхватило его за тело. Медленно потянуло к себе, на новую поверхность. Голова мужчины показалась над красной гладью. В толще полупрозрачного желе он оставался человеком. Наверх же вылезало огромное, темное, изломанное существо. Такое же, что и вытащило его. Я смотрел, как новая сущность встает на свои длинные тонкие ноги и выпрямляется во весь огромный рост, и чувствовал, что вижу нечто, непредназначенное для меня. Ужас закрался в самое сердце. Люди внизу, истерзанные, с кровоточащими ранами, бродили потерянными призраками, постепенно опускаясь и падая в новый, исковерканный мир. Они становились такими же тварями. Высокая, словно фонарный столб, фигура вертела маленькой скругленной головой так, словно ни мышц, ни костей в шее не было. Из крошечных отверстий по бокам черепа лился желтоватый свет; мне показалось, что это слепые, но в то же время пронзительные глаза. Смотреть в эти дыры мне не хотелось, но то, чем я был… Тот, в чьем теле я находился и чьими глазами смотрел, взглянул прямо в них. Бездонная абсолютная пустота заполнила на мгновение разум. Это было похоже на ночное небо без единой звезды. Слишком просто. Пусто. Джон — и я вместе с ним — отвернулся, и красная склизкая реальность вновь вернулась на место. Плавно, как корабль на желейном море, он пошел к другому существу. Я не мог понять, в каком он облике. Слишком странными, слишком чужими были эти создания, чтобы представить их рядом с человеком. Четыре светящиеся дыры медленно приближались. Оно склонилось горбатой горой, пристально вглядываясь в глаза. Я ждал пустоты, но в темном мареве возникли бледные водянистые образы. Мне они показались неясными пятнами, но почему-то я понял: это прошлое. Полузабытое, поблекшее, но прошлое жившего, живого человека. У этого мира получается изменить тело в одно мгновение, но не получается сделать это с сутью?.. Существо медленно следовало за мной. Вяло взмахивало тонкими руками, стараясь схватить, и не замечало, что его выманивают. Залитый алым горизонт постепенно сдвигался, и все пространство впереди стала занимать чернота, озаренная светом сходящихся лучей. Сквозь плотность красной массы кривились силуэты, и в пыльный, как будто припорошенный пеплом, но обычный и нормальный мир выбрался человек. Его рваные лохмотья развевались от легкого ветра, и сквозь прорехи виднелись длинные полосы ран. На глазах они затягивались, светлели, вздутые бугры постепенно распрямлялись в здоровую кожу. На лице мужчины отражались смятение и боль. Он поднялся, оглядываясь, словно впервые обратил внимание на окружающее пространство, и побрел куда-то, чуть прихрамывая. Его шаг становился тверже и ровнее. Я не знал его, не запомнил и не разглядел толком его лицо, но почему-то чувствовал гордость. У него в душе осталось то, что не вытравилось в чужом мире. Где-то в глубине своей сути он остался прежним. Всего делов — подтолкнуть, направить в нужную сторону. Другие люди вокруг шли ровно, уверенно, совсем не смотря себе под ноги. Женщина широко улыбалась всем, кого видела, улыбалась сияющим лучам над головой; маленький мальчик терпеливо ждал, пока держащий его за руку взрослый насмотрится на переплетение линий. Пожилая пара медленно брела вперед. Они держали друг друга под руки, и женщина то и дело укладывала голову на плечо спутнику. У него на месте левой половины лица зияла дыра. Тут все было таким размеренным, таким серым, спокойным настолько, что место казалось даже неплохим. Не идеальное, но вполне пригодное… Черные ладони с длинными пальцами промелькнули перед глазами и вцепились в шею. Резко дернули вниз, утягивая через красную пелену, и швырнули под цепь. Массивное звено выходило на поверхность, и вокруг него стояли твари еще более жуткие. В их теле будто не было ни единой целой кости, от ног до плечей кожа, свернутая в тугую пружину, колыхалась от движений. Желтые глаза-фонари пристально смотрели, а ниже длинной растянутой складкой виднелся рот. Мне не хотелось, чтобы они их открывали; что-то подсказывало, что будут там вовсе не зубы. Они тонкими руками-палками били по цепи. — Ломай, — приказал голос за спиной. — Ломай! Рядом никого не было. Тварь не могла так разговаривать. Ей не был подвластен гулкий, жестокий голос, эхо которого продолжало звенеть в голове. Ничего не менялось. Громада звеньев мелко подрагивала, гудела, как от пущенного по ней тока, и удары существ не могли ей ничего сделать. А Коффи, видимо, мог. Он побежал. Тело все же было собачьим. Мимо проносились силуэты, пытались схватить, но не успевали. В густой тени пересечения лучей мелькнули ряды глаз. Мгновение спустя они бросились вперед. За спиной были твари. Стояли, следили голодными, горящими азартом глазами, и не давали отступить. Я едва не закричал от бессилия. Огромная сущность в темноте тянула руки, те самые, что стащили из людской поверхности в эту. — Ломай, — скользяще так, по-змеиному, — ломай, как они, делай, что нужно. Не нужно! Я забыл, чья это память, забыл, что все ненастоящее, забыл даже свое имя. Единственная мысль, казавшаяся правильной, заполнившая все вокруг себя — не нужно. Не ломай, не трогай. Тени мелькали на самой грани сознания. Я чувствовал гигантскую волну ярости, поднимающуюся за спиной. От мира, ужасного, красного, исходил жар. Сквозь переливающуюся границу пробивалось серое солнце, вершинки гребней бликовали от его света. Чужая злость догоняла огненными раскатами, ослепляя белой вспышкой. Чужой голос, хищные длинные руки, когти, дерущие кожу в попытках схватить. Пространство скручивалось в трубу, все вокруг, сверху, снизу — со всех сторон заслоняло красным. Мелькали вспышки, когда яркие лучи вспыхивали в такт ударам. Когда свет вдруг сменился серым, а бегство продолжилось по жухлой траве, сзади раздались голоса. Обычные, человеческие, не гремящие в голове. Мне расхотелось смотреть на этих людей. Я надеялся, что не увижу их, надеялся, что Джон тоже не смотрел на них тогда. Еще я не желал видеть, как твари выползают в эту реальность и обретают нормальный облик. Но Джон обернулся. Размытые, как в тумане, фигуры. Зверюга, Дин, Гарри и я. Вокруг искрилась земля тонкими молниями. Треск — электричества, — а вовсе не тварей, ломающих землю. И тут появились они. Даже не старые; древние. Волна следовала за ними, накрывая собой всех на пути. Сморщенные лица, изрезанные глубокими морщинами, и глаза, пустые и безжизненные, как у мертвой рыбы. Красное зарево нависло над нами. Мне было и интересно знать, что будет, когда оно накроет, и страшно. Почувствую ли я что-нибудь? Будет ли это так же больно, как когда через тело проходит разряд? Но Джон бросился назад. Он мчался навстречу волне. Ненависть, ярость, первобытная злость и голод… Я их почувствовал. Из его воспоминаний, из того, что он видел. От страха скрутило живот. Нужно бежать, бежать и бежать, прочь, как можно дальше! В легких словно раздулось солнце, мешающее вдохнуть и выжигающее все изнутри, и только бесконечный бег мог избавить от него. Хотелось рвануть прочь, так быстро, как только можно, задыхаться, но жить, жить, а не идти к своей смерти! Но Джон бежал вперед, прямо к четырем фигурам, стоящим под волной. Она уже заслонила небо. Я знал, что это конец. Она снесет всех нас, и не успеть ни обежать, ни сделать что-то… Тонкие когтистые руки уже тянулись, чтобы схватить. С яркой вспышкой что-то как будто взорвалось. Ослепленный, я не видел, что происходит, но все слышал. Рев сотен голосов раздавался со всех сторон, и это было похоже на лавину. Меня никогда не накрывало лавиной. Я и снег-то видел всего два раза в жизни. Но когда от волны крови, разложившихся тел и жутких тварей отделяет только тонкая спираль золотистых звезд… Ощущения похожи, мне кажется. Змеей вокруг нас вились яркие точки, и только их свет держал вес ужаса над нашими головами. Джон смотрел на Зверюгу, на меня, на Дина и Гарри, и я ощущал его эмоции. Мне было бы легче не знать этого. С правого края звезды треснули, раскроились, как бумажный лист, и Дина забрало потоком. Над головами проносились демоны, полные ярости, а люди — мы — не замечали этого. Даже того, что одного из нас не стало — тоже не замечали. А я смотрел на это глазами Джона, и от этого хотелось кричать. Он нам верил. Его душу разрывала щемящая любовь и нежность, от которых он не знал, куда деться. Не знал, как стянуть вместе порванную линию, чтобы больше никого не потерять. Он закрыл собой брешь. Я отстраненно чувствовал, как острые когти вспарывают шкуру каждым касанием. Рев лавины исчез так же внезапно, как и возник. Мир из серого окрасился в красный. Всюду на мерзлой траве лежали ошметки плоти, кости и тела. Две девчушки в порванных платьицах, лежащие рядом с высоким парнем с дырой во лбу, казались жестокой насмешкой. Лицо парня не было лицом Билла Уэтмора. Девочки были старше тех, убитых им. Линии тел тянулись далеко за горизонт, к тем башням, скрывающимся в тумане. Я не хотел знать, скольких из них я могу узнать. Дымка у самой земли тоже окрасилась кровавой пылью. Кто-то из лежащих людей поднимался, полностью залитый кровью. Они вставали, медленно продолжал брести в никуда, все так же глядя себе под ноги. Я вдруг понял: все эти люди — они есть и там. В нормальном мире. Все мы бродим одновременно и по земле, гоняя ногами пыль, и в густом красноватом тумане, где время от времени нас заливает кровавой волной. И демоны внутри нее хватают тех, кто стоит один. Тех, кого не защищают глупые и слишком верные ангелы. Уже не различая, где чужой страх, а где мой собственный, я почувствовал, как мое нутро тянет в темноту, пронизанную линиями.

***

Перед глазами все плыло, а в ушах продолжал звенеть монотонный гул. Из марева постепенно различались образы комнаты, теплый полумрак и пятна солнечных лучей на дощатом полу. В тело медленно возвращались чувства, сначала неприятной тяжестью, а затем и налитой гудящей болью. Под рукой я ощущал нечто странное, жестковато-мягкое. Я смотрел на Джона, не понимая, почему его кожа кажется мне короткой шерстью. В голове отдавался набатом стук сердца, и с каждым ударом в глазах темнело. Сквозь шум в ушах начали проступать реальные звуки. Тихие всхлипы Зверюги, глухое, с присвистом, дыхание Джона, и мое собственное, как через вату в горле. То, что я видел, что ощущал всего лишь один раз, для Коффи было жизнью. Постоянной и непрерывной. То, что для каждого из живущих людей есть другая сторона, кажется бредом лишь до тех пор, пока сам не увидишь ее, эту сторону. Господи, я мечтал тогда и мечтаю до сих пор забыть об этом. Серый мир, наполненный невзрачными тенями, и ярко-красный, жестокий, извращенный, как его отражение. И твари-охотники врывались в тишину, оставляя за собой кровавые ошметки. Джон смотрел на меня, и я видел, как ему жаль. Я же не мог забыть гигантскую волну, забирающую все на своем пути. — Скажи, — прохрипел Зверюга, сжав кулак. Шкура Коффи собралась в широкую складку под его пальцами. — Там вообще есть хоть что-то хорошее? Что-то кроме сплошной крови?! Горло стиснуло болью. Тот же самый вопрос вертелся на языке, и какая-то часть меня знала, что да, конечно же есть. Другая не могла забыть увиденное. Страх, что когда-нибудь вновь придется оказаться в том месте, мерзким липким чувством вертелся в груди. Если после смерти ждет только это… Джон обнял его, положив голову на плечо, и заворковал, убеждая, что да, конечно же есть. Я все еще держал руку на его холке, и когда он принялся успокаивать Брута, меня снова как будто накрыло волной. Но на этот раз она была обжигающей, сухой, как ветер в жару, и до невозможности приятной. Я ощущал себя продрогшим и вымокшим, словно те волны крови и странного темного моря впитались в одежду, и жаркая энергия согревала изнутри. Силуэт Джейнис вспыхнул перед глазами так ярко, что я зажмурился. Все мои чувства к ней, к прожитой жизни — все это собралось в единый образ, выжигающий разум. Я отдернул руку как от раскаленного железа. Пылающая звезда постепенно угасла, но чувства, о которых она мне напомнила, продолжали гореть внутри. — Что можно использовать против… них? — спросил я. И тут же словно прочитал в мыслях Джона ответ. Мир все еще оставался резким и насыщенным, цвета переливались хамелеонами, и я совсем не наслаждался этим ощущением. — Змея? — удивился Брут. Он тоже видел. — Они боятся змей? Коффи, и без того уставший, вяло мотнул головой. Что-то пробурчал и уставился на Брута, я — на него же, ожидая перевода. — Не понял, — вздохнул он. Джон прикрыл глаза, посидел так немного, и медленно сполз с дивана. Без его горячего бока сразу почувствовался холод сквозняка. Он, сильно пошатываясь, как корабль по воде, двинулся в прихожую. Я провернулся к Бруту. Он, уткнувшись лицом в ладони, почти проскулил: — Я схожу с ума. — Уже, дружище, уже. Джон, чем-то пошуршав у двери, вернулся со шнурком в зубах. Запутался в собственных лапах и едва не рухнул — Брут вовремя поддержал его под живот. Он тяжело привалился к нашим коленям. — Тише, братец. Сначала — рассказать, потом спать, помнишь? Шнурок аккуратно опустился на пол длинным концом. Джон свернул его кольцами, как змею, и носом поправил сбившийся край. Уставился на нас, и в широко раскрытых, бесконечно усталых глазах плескалось почти отчаяние. Тихо и отрывисто гавкнул. Брут всматривался в лежащий на полу шнурок так сосредоточенно, словно хотел найти на нем тайные символы. — С… Спираль? — неуверенно предположил Зверюга. Джон вскочил и так оглушительно гавкнул, что у меня зазвенело в ушах. Его наконец поняли. Этот рывок отнял последние силы, и он вновь опустился на пол. Вспомнились почти забытые рассказы моей прабабки. — Спирали у многих народов были символом природы и бесконечного движения мира, — сказал я. Теперь мне стало ясно, почему Джон прятался в яме со змеями. Свернутые в кольца, они могли быть оберегом, сделать его незаметным для тварей. А еще галактика. Галактика тоже спираль. Целый мир. — Брысь, это его место, — пихнул меня Зверюга. Джон забрался на диван, отвернулся от нас и сунул голову под свернутый комом плед. Его била мелкая дрожь. Зверюга укрыл его нормально и, уже отходя, мимоходом погладил по спине. Улыбка, с которой он смотрел на него в тот момент, была настолько искренней, что я понял, насколько они стали близки. Заметил, что называет он его «братцем». Такое вот насмешливо-родное у них все. Пока я судорожно пил воду из чайника большими глотками, от которых распирало горло, Брут вырисовывал спирали. Одна была обычной, другую он изобразил со змеиной головой, для верности, видимо. — Пусть заявятся, — с каким-то предвкушением сказал он, — мы найдем, что им поставить в аргумент. Пусть только тронут. Глаза его недобро блеснули. Я не знал, о чем он думал, когда увидел жуткое алое на другой стороне. Мог посмотреть, прочитать, как открытую книгу, но был не в состоянии воспринимать хоть что-то. Однако, я уверен, увиденное пробудило в нем ярость. Он готов был защитить друга от тварей, охотившихся за ним. Я кивнул и ему, и своим собственным мыслям. Да, пускай заявятся. Пусть только тронут. Мир постепенно возвращался в свои цвета, предметы обретали расплывчатую нечеткость граней, и суеверный, сюрреалистичный страх непознанного, но увиденного, тоже отступал.