Возвратиться

Они ждали. Я спустился с крыльца, глядя себе под ноги — голова раскалывалась от бликующих образов и еще свежих воспоминаний, — и увидел длинные тени, протянутые от забора. Они стояли там, в закатном зареве, и улыбались. Старик скалил зубы, точно знал, что никуда ни я, ни Зверюга с Джоном уже не денемся. Мальчишка со старческим лицом усмехался, тоже злобно, как и две женщины. Одну из них я помнил, как самый худший свой кошмар. Это она надевала на себя кишки растерзанного пса и хвасталась ими, словно самым дорогим украшением. Контуры их очерчивались ярко-желтыми и красными цветами, когда же все, что внутри, скрывалось в темноте. Я был готов закричать от ужаса и в то же время броситься в бой, и что-то так же внутри меня вопило, чтобы я не лез. Солнце медленно опускалось, с каждой секундой тени на траве удлинялись, словно ползли по земле змеями, и их тени тоже росли и удлинялись, но… независимо, понимаете? Тени росли слишком быстро для закатных сумерек, расползаясь во все стороны, превращаясь в многоглазых тварей, и все это время улыбались. Клыки в бездонных пастях росли и заострялись. Впервые я чувствовал себя настолько маленьким. Хищные глаза мерцали звездами, разворачивая мою душу на мелкие, совсем тонкие слои. Как будто чужими глазами я видел, как отделяется вина, беспомощность, за ними оголяются отчаянные мысли и такие же безрассудные планы. Отлетает болезненное нечто, похожее на сгоревшие листы, что можно подумать, я сам расписываюсь в собственной беспомощности. Мне хотелось закричать, но все, на что я был способен — жалкие, едва слышные хрипы. Старик шагнул вперед, протянул ко мне руку, не то приказывая, не то предостерегая. — Сам виноват, — сказал он даже жалостливо, — мы ведь говорили, отдайте его… Что уж теперь… Потянуло вниз, но не знакомым ощущением, а как-то иначе, жестче, и я понял, что не могу этому сопротивляться. С Коффи — мог, но не с ними. Разум объяло ржавыми цепями, и от этого я закричал во весь голос. Настолько сильной, всепоглощающей боли я еще не чувствовал. Это не по-настоящему, твердил я себе, содрогаясь всем телом. Это было похоже на электричество, идущее через все тело. Я почувствовал, как все мое Я отделяется от остального мира, словно что-то тащит меня за собой, как могло бы тащить нечто большое и хищное в свое логово. За спиной грохнула дверь, и я увидел перелетающего через меня Джона. Он прыгнул с крыльца прямо на них, и в тот момент, остатками ярких всевидящих образов, я видел его мысли. Нечетко, размыто, как сквозь мутную воду, но видел. Не злость, вовсе нет, но, быть может, решимость… Такая, что ни мне, ни им, уж точно, неведомая. Встал передо мной, слишком храбрый для самого себя, дрожащий от ужаса, но решительный. Оборвалось все. Их голоса, дурманящие разум, руки, тянущие глубоко вниз, и глаза-звезды, вытягивающие душу, тоже исчезли. Джон загораживал меня собой, заслонял от тварей, и я остатками тех чувств видел, насколько ему страшно и насколько легко ему смотреть им в глаза. Старик яростно взревел, замахнулся на него когтистой рукой, и тут же вся его злость схлынула, как волна, и он улыбнулся: — Давай, прими свою участь, другим ты все равно не станешь. И они тоже не станут. — он небрежно тряхнул головой и в мою сторону. — Непослушных собак наказывают. Джон зарычал. По-настоящему, грозно, склонив голову и оскалив длинные клыки. Мальчишка, до этого ехидно улыбающийся, дернулся и шагнул под защиту родни. Но притворяться Коффи не умел, и я знал, видел, что на самом деле он просто повторяет за тюремными собаками. Старик тоже знал это. Он царапнул рукой по воздуху, и Джон оступился, словно его толкнули. От уха до плеча пунктиром выступили мелкие капельки крови. — Да что вам всем надо?! — услышал как через вату я собственный голос. Наверное, кинулся на них, но Джон преградил мне путь. Я завалился на него, цепляясь за зеленый платок, и пришел в себя, лишь ударившись подбородком о его холку. Услышал тихое, успокаивающее урчание. — Нельзя просто так насмехаться над устоем жизни и уйти безнаказанным! — прошипела женщина яростно. — Передавать Чернь! Предать хозяина! — И прятать предателя, — кивнула вторая. На мгновение мне показалось, что я понимаю. Яркой вспышкой пронеслись обрывки воспоминаний, почти такие же оглушающие, как выстрелы револьвера в тюремном коридоре. Уродливые твари, бродящие посреди красной воды, серый мир обычных людей, будто отражение того кошмара — все это обрело смысл. Может, я не прав. Может, тогда мой разум просто пытался спасти себя и подвязывал события в одну линию, лишь бы было хоть сколько-нибудь ясно, и все же… На кой черт они гонялись за ним, если не затем, чтобы наказать за… несанкционированную передачу опухоли и последующее убийство насильника? Я едва не рассмеялся этой мысли. Много же древние сущности понимают, если считают это предательством! — Да пошли вы, — сказал я. Старик хмыкнул, как будто принимая мой ответ, и замахнулся. Джон дернулся, стараясь закрыть, но не успел. Я не успел даже понять, что случилось. Почувствовал только, как крепкая когтистая лапа схватила за горло и потянула к себе, а затем в глазах взорвалась красная пелена, накрывая болью. По спине прошла волна, выбивая каждый позвонок и переламывая кости. Моя кожа лопалась, как перетянутый пергамент, и я чувствовал, как одежда намокает и тяжелеет от горячей крови. Эти влажные, чавкающие хлопки, с которыми расходились мышцы, вбивались в уши, и я мечтал оглохнуть, мечтал умереть, лишь бы не слышать их. Хотел кричать, но вырывался только хрип из раздираемого горла. Последние крохи воздуха выходили из лопнувших легких. Хватка на шее усиливалась, но это ощущение тонуло в океане боли. Я хотел, чтобы это все кончилось; тонкие руки тянули дальше в красное зарево, и у меня больше не осталось сил сопротивляться. Если там нет боли ломающихся костей… Я готов. Впереди мелькала чернота в окружении спиралей света, и покой, о котором шептала эта чернота, манил, словно мягкие волны. Туда не проникают лучи, бьющие по глазам, там тихо, нет боли, нет решеток и жаркого солнца на раскаленном песке. Когти, впившиеся в кожу, уже не казались страшными, наоборот! Они хотели спасти меня, вернуть туда, в место покоя, и смысл был им противиться?.. Новая боль пронзила всю руку от пальцев до плеча. Пятно тьмы клубилось вокруг запястья, держало и тянуло прочь. Перед глазами плыл силуэт, и он отступал, отступал назад, и я не мог понять, как близко или далеко он мелькает. Я бил воздух, царапал пространство перед собой, а боль все сильнее ломала тело. Он мне мешал, и я должен был убить эту тьму, что мешает мне найти спасение. От мысли, что не найду больше тишины и мягкого, горячего, как солнечный свет, забвения, мне хотелось взвыть. Кто бы не дразнил меня, то подкрадываясь ближе, то со звериной ловкостью отпрыгивая назад, он должен был ответить за это. Красная бездна за спиной пульсировала, звала в свои объятия, а чернота переливалась краями, вытягивалась полотном и сжималась почти идеальным шаром. Насмешливо так, что, может, не бушуй у меня в ушах океан, я бы услышал мерзкое, издевательское хихиканье. Внутри все переворачивалось и ломалось, приливом накатывала боль, на мгновения вырывая мой разум из ярости. Чем дальше от бездны, тем больнее, осенило вдруг меня. Зачем же гнаться за этим, если можно вернуться в мягкое, зовущее… И вдруг оно схватило снова и силой дернуло к себе. На мгновение я уперся во что-то прочное, невидимое, но обжигающее до красной лоснящейся боли. Словно некая граница не желала отпускать меня, старалась схватить и не потерять, не дать выйти наружу. Кипящее огнем нутро, острая, будто лезвие, темнота, и бесконечный непрекращающийся шум. Страх пополам с яростью, и ничего понятного, ничего ясного. Граница лопнула. Под ладонями кололась трава. Тишина. Чудесная, волшебная тишина, без раздирающего мозг шума. Солнце мягко прижигало шею. И я не чувствовал ничего: ни боли в костях и мышцах, ни жидкого огня, бегущего по горлу; ничего. Слабо ныла рука у запястья, но так мелко и незначительно после того, что было раньше, что я не сразу заметил. Я просто дышал воздухом, теплым и немного пыльным. Смотрел на закатный свет, окрасивший контуры деревьев в рыже-желтый, и не мог насмотреться. Никогда еще прежде я не видел такой красоты. Захотелось, чтобы все исчезло, осталась только колючая трава, легкий ветер и это невероятное небо. — Ты живой, дружище? — голос Зверюги казался мне удивительно чистым и звонким. Он склонялся надо мной, вглядывался в мое лицо беспокойными, испуганными глазами, но я его не замечал. Цветастые перистые облака сворачивались гигантской спиралью высоко в небе. — Куда они делись? Глубокие белые лунки на коже от клыков Джона саднили, и это радовало. Я реальный. Я на своем месте, в своем мире, и что там происходит вокруг — уже все равно. Коффи тихо зарычал, отвечая Зверюге, и я плечом почувствовал, как вибрирует его горло. Он поднялся с земли и подошел к тому месту, где они стояли. Только примятая трава и ничего больше. Пошарив лапой в разросшихся сорняках, подобрал бейсбольный мячик, принес его к нам. На пыльной серой ткани грязно-бурым разводом темнела кривая спираль. Коффи улыбнулся и что-то невнятно проурчал, глядя на Брута. — Ну мне надо же было что сделать, — пожал он плечами. — Ничего больше под рукой не оказалось. Я выхожу, а у вас тут марафон путешествий по междумирьям. Испугались? — чуть помолчав, кивнул в сторону забора. Джон мотнул головой так резко, что уши хлопнули его по щекам. — Чуть спокойнее. Вернутся так вернутся, еще раз зашвырну. Брут подкинул мяч на ладони, стараясь казаться спокойнее, чем было на самом деле.

***

Звезды сияли среди травы яркими точками, от которых я не знал куда отвернуться — они отпечатывались под веками, выжигались на зрачках и вспышками накладывались на темное полотно неба. Звезды сверкали на заросшей лужайке, среди зарослей вдоль дороги, их мерцание я видел далеко в полях, у самых подножий гор. Просто они рухнули на землю бесконечным сияющим полотном, и я смотрел на все это, и думал, что так даже правильнее. Как будто они на своем месте. Зверюга вновь потянул заостренную палку к своему горлу, и мне пришлось навалиться на него всем весом, чтобы удержать, но я все так же смотрел на звезды. В их золотистом свете даже искаженные тела, просвечивающие сквозь людскую оболочку, не казались чем-то жутким. Как будто так и надо, как будто они — обычная часть мира, такая же, как тысячи ярких точек под ногами. Они извивались, меняли облики так быстро, что те сливались в сплошное пестрящее пятно. Ослабли и уже не могли притворяться Джейнис, Изабель или ее маленькими детьми. Где-то среди этих фальшивых лиц мелькал образ Дина, Перси, даже Дикого Билла. Все живые или умершие, которых я знал. Смотреть на месиво пятен мне не хотелось, и я смотрел на звезды. Старик появился так же внезапно, как и исчез. Просто вдруг вышел из-за угла, схватил Зверюгу за шею, и… я не знаю, что сделал с ним. Глаза его резко побелели, как у слепца. Я швырнул мяч с кривой спиралью в старика, он пронзительно завопил и ринулся прочь из дома. Зверюга шатался, словно вот-вот готов был упасть, и нетвердой походкой побрел к кухонному шкафчику. Я тряхнул его за плечо, но он даже внимания не обратил. Пустым мутным взглядом буравя стену, пошарил по ящикам, что-то выискивая. И наконец нашел. Тонкий изогнутый нож блеснул в свете лампочки. Я отлично помнил, насколько он острый. — Эй, прекращай это! — сказал я и попытался отобрать нож. Зверюга наотмашь рубанул по воздуху, и лезвие едва не царапнуло по лицу. Я отступил на шаг, и он ткнул острием себе под челюсть. — Не надо, Брут, ты что? Голос у меня дрожал. Я должен был выхватить нож у него из рук, завалить на пол, связать, пока слепая пелена не спадет с него, но я продолжал стоять. Это не симулянт-манипулятор, который никогда не притворит угрозу в жизнь и лишь запугивает надзирателей; это не идиот, которому лишь бы привлечь внимание; я не мог знать, что будет, если я дернусь вперед. Медленно, шаг за шагом, как змея рядом с мышью, я приближался. Может, это закрывает ему глаза буквально, и он ничего не видит? Тонкий край ножа стягивал кожу на шее в маленькую ямку. Одно движение — и он по самую рукоять окажется в горле Брута. Одно движение — и кровавая полоса протянется от уха до уха. Я не сводил глаз с его напряженных пальцев, стараясь зайти ему за спину и перехватить руку. За окном что-то вдруг грохнуло, как удар по листу железа, и я едва не дернулся в ту сторону. Тело будто окаменело, гася импульс в мышцах. Страх заставил меня прирасти к полу истуканом. Не шевелиться. Не дышать. Мне казалось, что я не двигаюсь с места. Пальцы било дрожью, но я приближался. Чуть-чуть, еще совсем немного. Зверюга плавно надавил, прокалывая кожу. Нож погрузился в плоть на полдюйма. Я вцепился ему в запястье, сдавил нервы между сухожилий изо всех сил, и рванул вниз. Окровавленный на кончике нож громко стукнулся о дощатый пол. Зверюга сбросил оцепенение: резко вывернувшись, ломанулся к столу. Я ребрами прочувствовал, насколько он выше и тяжелее меня. Стаканы. Там стояли стеклянные стаканы. Я дернул его за ворот рубашки, уже скользкий от крови, заломил руку до самых лопаток, и, пока он не опомнился, потащил прочь из дома. Выволок на траву, споткнулся, рухнул на него сверху, и только тогда понял, что полностью выдохся. И увидел тысячи звезд среди зеленого моря. Женщины подлетели, словно гарпии, заслонили нас от их света. Сквозь пальцы я видел, как они заносят жуткие когтистые руки для удара. Они искали взгляды, через них хотели увести туда, на красную сторону. Зверюга спихнул меня с удивительной легкостью, будто я ничего не весил для него. Встал, пошатываясь, и побрел медленно, как подбитая ворона, куда-то к кустам. Я смотрел ему в спину и с кристальной ясностью понимал, что не могу пошевелиться. Это уже не оцепенение от ужаса, это — разрядная дрожь в мышцах, такая, что сил едва осталось на дыхание. Раздался пронзительный крик. Старик и мальчишка кружили у дороги. Я был далеко и не мог разглядеть, но почти уверен, что мне не привиделось. Тонкие золотые нити тянулись от звезд в траве и сворачивались широким кольцом вокруг Джона. Парень пытался ударить его, и на каждый его удар кольцо вспыхивало, отшвыривая и его, и старика, и их обжигало, они кричали… Я бросился за Зверюгой. Плевать. Пусть попробуют поймать. Но они не обратили внимания на меня и побежали на помощь «своим». Брут только отломал ветку от куста. Я сбил его с ног, прижал к земле, готовясь к сопротивлению, но он не бился. — Приди, мать твою, уже в себя, — прохрипел я. В легких словно шуршал песок. На глаза наползала волнами чернота, а в голове будто шумел прибой. Закрыть бы глаза хоть на минутку… Вокруг сияли звезды. Самые прекрасные звезды посреди темно-зеленой травы под черным небом. Что-то заставляло одного моего друга искать способы умереть. Четыре твари пытались не то убить, не то забрать другого. А он вертелся волчком, будто насмехаясь, и круг звездных нитей вокруг него расширялся гигантской обжигающей спиралью. Вот бы всего лишь сон, мелькнула мысль. Все это — сон, длинный и странный. Джон без страха смотрел на них, спокойный, как вековой валун. Они носились, скалились, царапали, но ничего не могли сделать. Вдруг сухие перекошенные лица начали меняться. Не превращаться в тварей, а как-то оплывать, таять, как воск в жару, и обретать другие черты. Притворялись, вот что они делали. Считали, может, Джона настолько глупым. Мне стало противно от их безысходной злобы. Ни капли гордости. Я отвернулся к бескрайнему океану звезд. Зверюга вновь потянул заостренную палку к своему горлу, и мне пришлось навалиться на него всем весом, чтобы удержать. В золотистом свете звезд даже искаженные тела, просвечивающие сквозь людскую оболочку, не казались чем-то жутким. Как будто так и надо, как будто они — обычная часть мира, такая же, как тысячи ярких точек под ногами. Они извивались, меняли облики так быстро, что те сливались в сплошное пестрящее пятно. Ослабли и уже не могли притворяться Джейнис, Изабель или ее маленькими детьми. Где-то среди этих фальшивых лиц мелькал образ Дина, Перси, даже Дикого Билла. Все живые или умершие, которых я знал. Смотреть на месиво пятен мне не хотелось, и я смотрел на звезды. Спираль вокруг Коффи разрасталась и пульсировала желто-белым светом, когда его лапы касались земли. В голове мерно гудело электричество, и все окружающие звуки тонули в этом шуме. Хотелось зажать уши, лишь бы не слышать, хотелось спать и не видеть ничего. А еще — забыть. Обо всем. О кровавом океане, цепях, идущих к лучам света, об изломанных тварях и людях, бродящих среди серости. Упасть бы в объятия Джейнис, думал я, и больше ничего не знать. Вот это было бы хорошо. Существа уже не мерцали образами. Они вцепились когтями в ослепительный свет и завизжали пронзительно, оглушающе. Их голоса заполнили все пространство вокруг. Этот звук ввинчивался в мозг, заглушая мои собственные мысли. Зверюга дернулся, как от боли, едва не сбросил меня, и вдруг рвано прохрипел что-то. На мгновение пелена с глаз спала, словно настоящий Брут пробился через приказ старика. Я вцепился в него, не видя ничего кроме размытых пятен и ярких-ярких точек. — Мать твою, Брут! — Он локтем врезал мне в солнечное сплетение. — Вышвырни его к черту! Прекрати это. Остановись. И убери гребаную палку от шеи. Сейчас же! Волна, накрывшая меня в тот момент, была обжигающей. Мягкое сияние заполнило все. Будто лавина, она сносила все чувства. Больше не было ни гудения электричества, ни пронзительных воплей, только позвякивающая стеклянными шариками тишина. И это был самый прекрасный звук из всех. Круче ангельского хора. Благословенная, абсолютная, теплая и мягкая тишина, в которой вообще не страшно. Пульсирующая боль в животе ушла на дальний план. Только волны бесконечного звездного света качали меня посреди пустоты. Брут, скорчившись на земле, одной рукой зажимал шею, другой остервенело тер глаза. Трава зашуршала под лапами. Звездная буря вокруг Джона искрилась и сияла, оставляя смазанные силуэты тварей где-то далеко. Он стоял перед нами, заслоняя от них, и я различил едва слышное рычание. Уговор. Не трогайте. Уходите. Горячий ветер мягко обжигал лицо; хотелось просто уснуть змеей под солнцем. И чтобы ничего вокруг, кроме этого тепла, не было. Джон резко мотнул головой, будто отрывая кусок, и спираль разломилась надвое, открывая тварям проход. Они рванули вперед. Искореженные длинные ноги выгибались под резкими углами, и тот десяток футов, что разделял нас, они падали, ползли, гротескным тростником извивались над землей. — Что ты делаешь? — от ужаса голос мой охрип. Черно-серые фигуры поломанными зигзагами валились из стороны в сторону. Они шли к нам. Крошечные скопления глаз где-то в складках шарообразных голов горели злобой. Зверюга схватил Джона за платок. Не знаю, на что он рассчитывал; может, хотел оттащить его назад, за себя, может, надеялся, что сияние вновь сомкнется и отрежет тварям путь. Джон в одну секунду вскинулся, подался плечами вперед, и прыгнул. Зверюга растянулся пластом на земле. Джон этого даже не заметил — он прижался брюхом к траве, прячась от ударов, отбежал в сторону и вновь пригнулся. Сияние следовало за ним, оставляя разлом. Он будто пастуший пес уводил их прочь. Теплая волна схлынула. Без ослепляющего света все вокруг оказалось темным, слишком насыщенным, с размытыми очертаниями, как на большой глубине. Брут так и лежал, не пытаясь подняться. Звезд больше не было ни среди травы, ни вокруг Джона. Он практически сливался с ночью, только темная шкура поблескивала кровью. Твари больше не были деформированными тонкими существами. Люди. Обычные. Они выглядели странно-серыми, слишком светлыми для ночной мглы, сошедшими со старых фотографий. Они были уже далеко, и я не мог различить выражения их лиц, но почему-то был уверен, что теперь они обычные. Не иссушенные ветрами маски людей поверх чего-то древнего, жуткого, а простые лица простых людей. Они истончались. Постепенно растворялись в воздухе, пока не остались едва заметные пятна посреди воздуха. Джон провел их до поворота, где пятна растворились совсем, оглянулся на дорогу, что-то высматривая вдали, и побрел обратно. Я держал Брута за плечи, не позволяя ему упасть, и зажимал ладонью рану на шее. Я поднял ворот его рубашки и прижал края тканью. От ощущения его липкой крови, текущей по пальцам, вдоль хребта пробежал холодок. Джон, хромающий по пыльной дороге, казался бесконечно далеким. Урывками помню, как стягивал с его шеи зеленый платок, как прижимал его к шее Брута, и как он чернел от впитавшейся крови. В доме, набирая номер дрожащими пальцами, оставлял кровавые отпечатки на корпусе телефона и стенах вокруг. Помню, как вывалился на улицу и увидел, что Джон без сил лежит на земле, бережно прижимая крепким запястьем скомканную ткань к шее Брута. Помню, что сел рядом с ними и помню, что их хриплое, тяжелое дыхание было единственным звуком на многие мили вокруг. А может, я просто оглох и ничего не слышал.

***

Готов спорить, что все больницы в истории пахли и пахнут абсолютно одинаково. Резкий запах дезинфицирующего, который впитывается в одежду и в волосы, но заглушает все остальные запахи. Коридор с открытыми нараспашку дверьми совсем отдаленно напоминал Блок Е, но внутри у меня все равно ворочнулось что-то неприятное. Джейнис нежно сжала мою руку и ободряюще улыбнулась. — Все в порядке, — не то спросила, не то заверила она. Мы прошли дальше, мимо поста дежурной сестры, мимо открытых дверей, от которых веяло угрозой и смертью, к спокойствию и монументальности прикрытых палат. Сюда не нужно бежать, стремясь обогнать время, не нужно беспокоиться и ясно слышать каждый звук. Тут — все в порядке. Брут торчал у окна, едва ли не полностью взгромоздясь на подоконник, и через открытую форточку подкидывал птицам во дворе хлебные крошки. Он дернулся от звука шагов, спрыгнул на пол, невинно прижался к стенке насколько возможно. Потом только заметил, что застукали его не медсестры, а друзья. Джейнис рассмеялась его растерянности. — Да ну вас! Нельзя ж так подкрадываться! Он обнял меня по-медвежьи крепко, и внутренне я уверился: теперь точно все хорошо. С Джейнис они обменялись менее ребродробительными объятиями, и она улучила момент, чуть отстранилась, обхватила его лицо ладонями, и твердо сказала: — Еще раз ты попробуешь так меня напугать, то ни одна медицина тебя не спасет. Брут серьезно кивнул, как смог, и она отпустила его. На лбу желтел сходящий уже синяк, а толстая повязка на шее мешала ему вертеть головой, и разворачиваться приходилось всем корпусом. Непривычная скованность в движениях напоминала Коффи в том далеком лете — он, с замотанной от плеч до ушей шеей, так же нелепо оглядывался, изворачиваясь всем телом. — Я не специально, — развел руками Брут, — Это вообще все Джон. За виноватой усмешкой ясно было видно, что он не серьезно, и Джейнис перестала хмуриться. — Он в порядке? — спросил Брут, не очень-то стараясь скрыть тревогу. — В полном. Пара-тройка новых царапин, но ничего страшного, быстро заживет. — Джейнис присела на стул у кровати, я же оперся на подоконник. В маленьком дворике, огороженном забором, толпилась большая стая голубей. — И с ним мы уже обсудили вопрос… Сомнительных знакомств. На деле Джейнис весь вечер отчитывала Коффи как маленького ребенка, который едва не ушел с незнакомым дядей, и тот успел пожалеть, что проснулся. Когда она вышла из гостевой комнаты, Джон спрятал морду под одеяло. Я не удержался, плюхнулся рядом, и доверительно сообщил, что проспал бы третьи сутки — она, может, и не бушевала бы так сильно. Из-под одеяла раздался почти обреченный скулеж. — Передайте ему, — Брут вытащил из-под подушки аккуратно сложенный платок. — Я, как выяснилось, пока док вот это зашивал, — он указал себе на шею, — упрашивал всех кого видел отстирать кровь. Картинка, могу представить, была отличная. Снаружи послышались треск веток и шумные хлопки крыльев. Джон, перемахнув высокий каменный забор, оказался во внутреннем дворике. Пришлось сделать вид, что это не я сказал ему, куда выходят окна палаты.