Возвратиться

Серые степи проносились за грязным стеклом нечеткими пятнами. Дорога по шоссе была ровной, как шелк, и оттого особенно сильно ощущались камни под колесами, когда автобус сворачивал на обочину у заправки. Жара Луизианы осталась на тысячи миль позади, а здесь, в Небраске, под тяжелыми грозовыми облаками, сидя в теплом автобусе и закутавшись в куртку, я мерз так, что едва не отбивал ритм зубами. «Грейхаунд» зарулил на стоянку. С плавным шумом открылась дверь, внутрь хлынул холодный воздух, и небольшая толпа тут же выстроилась в очередь на выход. Пятнадцать минут времени, вряд ли больше, но пожилая женщина через два ряда вновь разразилась криками, как и пять часов назад. Я натянул шарф повыше, надеясь хоть как-то отгородиться от окружающих, вытащил из кармана уже затрепанное письмо и вчитался в давно заученный адрес. Ну, как адрес — штат, город, шоссе, номер съезда и длинный абзац с объяснениями, куда идти и когда сворачивать. Квадратный белый конверт в моих руках казался чем-то важным, тем, что нельзя ни в коем случае потерять, забыть или выбросить. Хотелось вытащить сложенный вдвое листок, просто просмотреть строчки, даже не вчитываясь в них, но я сдержался. Просто сжимай конверт, ничего не меняй, твердил я себе. Неловкость и смущение лились из каждой буквы сожалений, написанных Брутом, но это уже не отзывалось ноющей болью в груди, как раньше. Может, иной раз я мог бы и посмеяться. Мы ждем тебя, приезжай в любое время. Кривые, огромные, едва читаемые буквы скакали вверх-вниз по линованной бумаге, как будто ребенок только-только учился писать. Или, может, карандаш, зажатый между собачьих пальцев, было неудобно придерживать и двигать одновременно человеческой рукой. Оставалось надеяться, что они действительно ждут. После смерти Джейнис прошло три года, а я лишь теперь нашел в себе силы ехать куда-то по своей воле, а не потому что «надо». Надо, ведь кто еще организует похороны? Надо, ведь кто еще сообщит детям? Надо-надо-надо, бесконечный поток этих «надо», но сейчас — потому что я хочу. Меня пригласили, и я решил поехать. Несколько с опозданием, но все же. Мимо прошли люди до своих мест. Водитель что-то крикнул. Спрашивал, наверное, все ли вернулись. Медленно закрылись двери. Я устроился поудобнее в кресле и закрыл глаза. Когда я проснусь, мы все будем уже далеко от этого месте. Может, далеко даже от тяжелых грозовых облаков и серых пятен за грязным окном.

***

От города до съезда с магистрали меня подбросила компания шумной молодежи. Не могу ручаться даже, что они были хотя бы трезвые. Я уже час сидел у станции, спрашивая у каждого, кто подъезжал, не согласятся ли они... Не соглашались. А потом ко мне подошел кудрявый парень в обносках, шатающийся, как на корабле в бурю, и спросил: — Что, папаша, тебе на Кольцевую? Ай-да, нам туда же, — и он махнул только что купленной бутылкой воды в троицу таких же, как он. Я понятия не имел, на Кольцевую мне или нет, но кивнул. Они орали песни во все глотки, передавали водителю флягу, из которой тот с душой отхлебывал, пытались танцевать под собственную "музыку", а я сидел, зажатый между кудрявым парнем и дверцей, и смотрел на проносящиеся мимо деревья. Тучи добрались сюда раньше, чем я. Спросить у попутчиков, что дальше, за Вторым съездом, и как добраться до фермерских хозяйств, мне не удалось: они как будто вовсе не слышали и не замечали меня. Первый поворот с шоссе остался позади, и я пристально вглядывался в дорогу и столбики с цифрами. Как будет красный, надо тормозить эту вечеринку на колесах. Начинать лучше с облуплено-голубого. Но машина свернула на пыльную обочину, медленно проползла до грунтовой колеи, что резко сворачивала в сторону от асфальта. — Ну все, папаша, приехали. Дальше там, если далеко, попроси кого-нибудь, не откажут. Наверное. Я во-о-бще без понятия. Они рассмеялись, и когда я со своей небольшой дорожной сумкой ступил на влажную красноватую землю, они продолжали заливаться хохотом, уже под урчание двигателя. А потом стало совсем тихо. Следы грузовиков на глиняной земле блестели широкими лужами. Стоило сделать шаг, как полужидкая грязь под ботинками расползалась, и я едва не скатывался ниже, чем удавалось подняться. Наконец появились сначала мелкие камешки, за ними уже дробленые булыжники, и дорога стала похожа на обычную захолустную колею, а не на болото, в котором можно утонуть. Ветер бил в лицо и приносил далекие запахи скошенного сена и навоза. Посреди высокой, по пояс, травы светлели посеревшей краской деревянные заборы, и откуда-то с бескрайних полей слышалось отдаленное мычание. Крыша амбара, еще совсем крошечная, показалась из зеленого моря спустя час. Весь этот час я шел, глядя вперед, и не думал ни о чем. Словно ветер выдул все мысли, плохие и хорошие, и остался только простор, такой же, как на пастбищах по правую руку. Слева от дороги чернели распаханные поля, а за ними, почти сливаясь с горизонтом, колыхались ряды зеленой ботвы. Издали я не мог различить, что там засажено, но почему-то от этого вида на глаза навернулись слезы. Может, просто от ветра. Одни фермерские домики сменялись другими, амбары и сараи казались абсолютными близнецами, ничем не отзывались в душе. Я был уверен, что пойму, когда дойду до нужного поворота. Мысль, что скоро начнет темнеть, а я бреду один в глуши, тоже ничем не отзывалась внутри. Темно-фиолетовые облака все так же висели над головой, закрывая небо от одного края до другого. Дождь не начался, и ладно. У очередного съезда я остановился передохнуть. Мышцы ног гудели рассерженным ульем, и мне отчаянно хотелось присесть хоть на минуту, но я понимал, что после уже не встану. Прошло, может, часа четыре после того, как меня высадили у размытой грунтовки. Пытаясь отдышаться, я разглядывал небольшое угодье впереди. На подъездной дороге не было глубоко вдавленных следов шин, как на предыдущих, и почтовый ящик, обвитый сорняками, торчал из кустов малины как-то иначе. Ровнее, что ли. Я прошел вперед, к этим кустам, сам не зная, на что рассчитываю. Просто смотрел на все вокруг, будто выторговывал сам у себя еще минутку отдыха. Светло-зеленая, даже оливковая краска на ящике вздулась пузырями, а у маленькой дверцы была ободрана крупными кусками, оголяя истинный цвет, припыленный ржавчиной. Красным цветом на боку нарисовали номер 12. Вот цифры точно подновляют, подумал я, и собрался уже было пойти дальше. Сделал шаг, и встал, как вкопанный. Двенадцатый номер! Поспешно достал из кармана конверт, сравнил номер на нем и на ящике. Двенадцатый! Забор подпирал те самые кусты малины, которые закрывали его со стороны дороги, и огораживал большую территорию перед совсем небольшим домиком. Одноэтажный, с высокой крышей, под которой наверняка просторный, без переборок, чердак. На веранде под навесом стояли круглый треногий столик, плетеное кресло и широкая, но короткая скамейка с потрепанным пледом на ней. От вида этой скамейки и этого кресла мое сердце забилось еще быстрее. Даже стараться было не нужно, чтобы воображение нарисовало теплый, не в пример этому, вечер, в который можно было бы отдохнуть от дневной жары на веранде, потягивая холодный лимонад. Или пиво. Я почти поверил, что вижу Брута, сидящего в кресле, на столике — еще полная жестянка, а на скамейке Джон, счастливый, как ребенок, потому что нашел наконец достаточно широкую посудину, чтобы пить из нее как можно приличнее. И непременно лимонад. Он его обожал, Господи, за уши было не оттянуть (пытались). В далекой Луизиане его это всегда заботило: делать все как можно приличнее и опрятнее. Посреди фиолетовой серости те дни казались нереальными, как сон. Большой двор был пуст, и дом тоже казался пустым. Оставив сумку, я пошел в обход дома, туда, где виднелись обнесенные досками ровные грядки. Огород футов сорок в обе стороны, а за ним — длинное здание амбара с открытым хранилищем под крышей. Запах сена, преследовавший меня всю дорогу, как будто стал еще сильнее. Сзади вдруг раздалось глухое квохчение. Обернувшись, я увидел рыженькую курицу, ковыряющую что-то в земле. Крошечный сарайчик чуть дальше вполне мог быть курятником. Курицы, зеленые листья и кустики из земли, амбар, полный кормового сена... Вот вам и камни, это точно. Я стоял посреди угасающего дня, в тысячах миль от дома, вокруг ветер, гудящий под сводами крыши, а рядом топталась только одна-единственная курица. От этой мысли я едва не рассмеялся. Рассмеялся бы, если бы не услышал чавкающие шаги по мокрой грязи. Брут, в резиновых сапогах, широкой, теплой даже на вид кофте, и бесформенных брюках, как будто полностью состоящих из карманов, вышел из неприметной двери амбара, не спеша закрыл ее на задвижку, отставил грабли и лопату, и довольно отряхнул ладони. Развернулся и наконец увидел меня. Смотрел с секунду, словно не узнавал, но спустя еще мгновение лицо его озарилось самой яркой улыбкой, которую я только видел. — Погоди, ты притопал сюда от шоссе? Оттуда? Которое, ну... туда? — Брут указал на стену, в сторону, с которой я пришел. — Никого не было, чтобы попросить подвезти. Я пожал плечами, будто в этом не было ничего такого, хотя с наслаждением вытянул ноги под столом. От печки тянуло теплом, и это было самое прекрасное чувство. — Со станции один старик за пару баксов на синей развалюхе подвозит всех, кто пожелает. И тратит на это меньше часа. Он поставил две кружки с дымящимся чаем. Крупные ягоды окрасили воду в темно-малиновый. Ответить мне было нечего, и я принялся греть ладони о кружку. — Надеюсь, я не очень не кстати. Брут, искавший что-то в шкафчике над мойкой, громко фыркнул: — Издеваешься? Мы все гадали, получил ты вообще или нет. Хоть бы ответ черканул какой, — добавил уже тише, как-то виновато, хоть и с укором. — Мне казалось, что я писал, но... Ручаться не могу. Слишком все тогда было запутанно и внезапно, каждый родственник, старый друг, мой или Джейнис, возникал и исчезал, и голова у меня шла кругом. Что-нибудь постоянно вылетало из памяти. Во взгляде у него читалось и запоздалое понимание, и извинения, и бесконечное сочувствие и сожаление. Я же помню, как почти кричал в трубку, что не желаю, чтобы он приезжал, не желаю вообще никого видеть. Потом было до отчаяния стыдно, и перед Брутом, и перед Изабель, которая видела мою слабость. Когда погибла Джейнис, Изабель помогала мне во всем том, что я делал чисто по инерции. По инерции, вернувшись домой, я сидел, буравил взглядом стену, и мечтал хоть кому-нибудь выговориться. Выплакаться. Цифры всплывали перед глазами, смешивались в одну бесконечную кашу, и я не мог найти сил разобрать хаос в собственной голове, так что я просто падал на кровать, в простыни, еще хранящие слабый запах моей жены, и засыпал, рыдая. — Знаешь, не важно. — И правда ведь, уже — не важно. Даже почти не больно. — Как у вас тут дела идут? На крючках у двери, между курток и шерстяных жилеток, я разглядел кусок чего-то зеленого. — Неплохо, знаешь. Овцы, как оказалось, это очень даже здорово. — Овцы, серьезно? Платок, тот самый кусок старой простыни, уже выцветший до бледности, отдаленно напоминающей совсем-другой-зеленый. — Ага. — Брут шумно отхлебнул чай. — Овцы, три козы, дюжина кур и корова. Раньше было две, но одну продал. В сезон поле засеваем, зерно — на продажу. Шерсть тоже. Сыр, кстати, местные охотно берут на ярмарке. Словно в демонстрацию, он порезал на блюдце большой кусок белого сыра и хлебные лепешки. — Попробуй! Я жевал бутерброды, закусывая их сочными помидорами, слушал болтовню Брута, и впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему счастливым. Стало темно настолько, что из-за света лампы уже нельзя было ничего разглядеть снаружи. Тяжелый раскат грома прокатился гулким эхом. Брут иногда поглядывал в окно и снова поворачивался ко мне, слушал или рассказывал, но тут вдруг поднялся. — Явился наконец, — пробормотал он, откидывая крючок на двери. — Тебя какие черти и где носили?! — крикнул в темноту. Ветер занес в дом запах подступающего дождя. — Давай бегом, что-то покажу. Мельком обернулся и подмигнул. Я развернулся на табурете, и от предвкушения губы сами растянулись в счастливой улыбке.