Помнишь?

Лицо хотя и осталось смуглым, но его прорезали морщины, а часто поджатые губы стали тоньше. Уголки рта опустились, между ещё тёмными бровями пролегли складки. Коротко стриженные волосы теперь белы, что неудивительно: темноволосые зачастую седеют очень рано. Спустя далеко не один десяток лет он бы остался прежним, если бы родился остроухим выродком. Верёвки крепко врезались в запястья — уж что, а вязать путы имперские псы умели хорошо. В этом и разница между ними и нордами: им за каким-то хуем важно брать пленников, которым просто-напросто следовало снести с плеч головы, живыми. Ульфрик сызмальства не рос болезненным, и на высоте семи тысяч ступеней если его голос начинал сипеть, то не от лютого мороза. Напротив, чем сильнее тот обжигал скулы и нос — самые выступающие участки лица, — тем легче дышалось. В Сиродиле близость озера Румаре сказывалась на самочувствии, в придачу утром прошёл дождь, а к полудню выглянуло солнце. Стояла духота, от которой грудную клетку нет-нет — и продирал кашель. — Мне поручено командование новобранцами. Первое, что вы должны усвоить… А вот голос остался таким же, каким был не один десяток лет назад. Нет, он ни разу не был зычным, а поди ж ты — принадлежал одному из военачальников его ёбанного величества. И его слышали — и слушались, неукоснительно исполняли приказы… — У этого ссыкуна даже борода толком ещё не растёт, а он уже считает, что может нами командовать!.. — Ульфрик почесал подбородок, поросший мягкими волосами. Придёт время, и его, и Галмарова борода приобретёт нужную жёсткость и густоту. — Отставить разговоры в строю! — Наивно полагать, что тот, кто взял на себя командование, пусть и «кучкой нордов-новобранцев», ничего не заметит и не расслышит. Вон, даже не поленился сделать несколько шагов и окинуть взглядом каждого. Ульфрик никогда не уподоблялся влюблённой девице, опускавшей глаза долу и красневшей, встречаясь взглядом с возлюбленным, а норд, один из тех, о ком говорят, что родился с топором в руке. С оружием, конечно, он не появился на свет, но деревянный меч взял в руки очень рано. Головы он не опустил, уставился в карие — так он и думал, что увидит именно такой оттенок радужек — глаза. — Следуй за мной. — Сукин сын безошибочно угадал, кто посмел нелестно о нём высказаться.

***

Карие глаза с годами не поблёкли, ни один из не пострадал, не порос бельмом и, выколотый, не вытек. Годы прорезались вокруг них морщинами, но взгляд — даэдрот его еби! — остался прежним, цепким и пристальным, нацеленным прямо в душу. Ульфрика взволновало, что чувствовал его враг, глядя в его лицо, лишь сейчас — тогда, когда тот лишил его возможности говорить. В Виндхельме жили не только норды и данмеры, которых за годы, проведённые в Высоком Хротгаре, прибавилось, но и имперцы, у которых, само собой, появлялись дети. Они не понимали и не принимали нордские традиции, а иные смельчаки откровенно посмеивались, за что получали затрещину. Имена Ульфрик выучить не старался. На что они ему, когда врага следовало знать в лицо? Говоривший с ним — не враг, однако привычка сработала. Даже крохотный, едва заметный шрамик над тёмной бровью — любил драться мальцом? — врезался в память, а имя — запамятовалось, только фамилия осталась в ней. — Ульфрик, значит, из рода Буревестников… — Улыбка, едва заметная, ненадолго смягчила строгие черты смуглого лица. — Откуда прибыл? — Из Виндхельма, что в Истмарке. Слыхал? — Ульфрик сильно сомневался, что сведения, откуда он родом, что-нибудь скажут тому, кто не рождён и не вырос в Скайриме. Сам он Сиродил изучил более чем поверхностно. Он ошибся. — Сын Хога, графа, ярла то есть — я нечасто имел дела с нордами, — значит… И что же тебе, сыну ярла, понадобилось здесь? Ульфрик не знал имён местных графьев, ни их детей, которые знать ему было ни к чему. Его собеседник же либо слукавил, либо за каким-то хуем изучил как карту Скайрима, так и имена всех ярлов. Он далеко пойдёт, очень… Далеко пошёл, очень… Он не просто верный своей сдохшей и теперь медленнее, чем хотелось бы, но верно разлагавшейся Империи воин, а дослужился в Легионе до военачальника — это невозможно не отметить, невзирая на нынешнюю неприязнь — заслуженно.  Теперь он руководил не кучкой салаг и, если в Скайрим явился лично, то не потому, что соскучился — он даже в молодости предпочитал руководствоваться разумом, а не чувствами. И его появление даже польстило: значит, гибель Торуга стоила того, чтобы всколыхнуть эту… Империю, держащуюся разве что — как, как можно этого не видеть? — на соплях.  Наверное, стены этого форта наслушались дурацких вопросов, на которые просился один ответ: — Сам как думаешь? Неужели этот выблядок решил, будто Хог Буревестник мог отпустить единственного сына? Тот походил на разъярённого медведя, когда тот заявился во дворец Виндхельма, уже не малец, каким взошёл на семь тысяч ступеней, но муж, пусть и молодой. — Выходит, доброволец… — Взгляд исподлобья и… — Похвальное желание защитить Империю, но весточку ему следует отправить. Ульфрик умолчал о том, что не получал вестей от отца долгих десять лет. Умолчал о том, что видел с высоты птичьего полёта, что происходило внизу. Его возмутило другое. Отец приложит все усилия, чтобы его единственный сын вернулся в Виндхельм. Не для того, блядь, Ульфрик нарушил данную Седобородым клятву, чтобы затаиться как злокрыс. Однако это могло произойти, если этот выблядок напишет Хогу Буревестнику. Испуга Ульфрик в глазах, казавшихся в полумраке форта почти чёрными, не увидел. Только изумление. Он ощутил, как под ладонью дрогнул кадык, услышал собственное сердцебиение и почувствовал тепло лежавшего под ним тела на холодном каменном полу. Блядь, вышел из себя… Какое наказание его ждало, он не знал — и знать не хотел. А оно ждало в назидание всем. Ульфрик не для того обрядился в доспехи Имперского Легиона, которые сильно отличались от нордских и, хотя неудобств не причиняли, но казались ему чужими, чтобы отправиться восвояси. Ёбанные мысли, утёкшие не туда… Он потерял бдительность, за что поплатился и оказался на лопатках. — Напомню, что мы не на праздной прогулке, а на войне. Поднимайся! — донеслось до него.

***

Он развязал кляп. Смелое решение, если учесть, что Ульфрик умалчивать о том, как погиб Торуг, не собирался. Но пальцы знакомо стучат по столешнице, будто не прошло этих тридцати лет. Только Галмар знал, чему он обучился в Высоком Хротгаре, но умолчал даже в ответ на издёвки, что его друг и ровесник по возрасту дрался как девчонка (что, впрочем, спорно: Рикке управлялась с оружием не хуже бывалого воина). Ульфрик дрался посредственно, потому что из его жизни выпал десяток лет, и ему пришлось Крикнуть на ёбанных эльфов, иначе бы сгинул на поле боя, остался кормом для стервятников, и никто бы не отыскал его останки и не отправил в Виндхельм. Быть припёртым к стене он не выносил, и не утихшая после боя кровь бурлила в жилах, прилила к голове и к… Объясняться он тоже не любил и не знал, с чего начать повествование, предназначавшееся для ушей собеседника, которому нордские традиции так же близки, как Ульфрику — имперские. С первой ступени? С первого Крика? Или с мига, когда отец известил, куда именно лежал путь единственному сыну? Сердце ухало, разгоняя по жилам горячую северную кровь, заставляя щёки пылать и приливая к чреслам так, как не прилила даже в деревушке под Бравилом, куда воины удрали, чтобы порезвиться с местными девками. Ульфрик предпочитал не вспоминать тот миг, как пышногрудая девица, устроившаяся на его коленях и щекотавшая начавший обрастать мягкими волосами подбородок, не породила в нём вожделение, невзирая на красоту. Взбудораженный Ульфрик не смог подобрать слов, но требовавший выхода пыл взял своё. Снова кадык под его ладонью, снова прижатое горячее тело на фоне холодного камня — уже стены, а не пола… …и тепло твёрдых губ. Блядь!.. Ульфрик не ощутил бы себя так, точно его окатили ушатом ледяной воды, если бы его противник извернулся — да хотя бы куснул его губу по-женски! Он пришёл в чувство, когда тот ответил, приоткрыв рот и впустив в него язык. После он заговорил — о Высоком Хротгаре, о наставниках… …и о том, что видел с высоты птичьего полёта — и что заставило его спуститься по семи тысячам ступеней. Он объяснил, почему поначалу дрался так, точно отстал от сверстников на добрый десяток лет — благо как истинный сын Скайрима быстро наверстал упущенное. Он бы всё поведал, лишь бы сгладить неловкость, из-за вспышки страсти оставшейся тяжестью в яйцах, но его оборвали: — Меня мало волнует, что ты делал на своей горе. Меня больше интересует, почему ты умолчал о столь важном! …потому что Ульфрик нарушил клятву, данную Седобородым — не отступать от Пути Голоса, и заработал трофей в виде золотистого уха свернувшего себе шею при падении талморца.

***

Он, казалось, видел насквозь всё нутро, каждый шрам на теле, которых за тридцать лет изрядно прибавилось. Ульфрик смутно слышал, что маги могли их свести, но подобная дурь ему претила. Гладкотелый — значит, не бывал в боях, не нюхал кровь. Позор, а не сын Скайрима. Переметнувшиеся на сторону имперцев норды порождали чувство неприязни, но не брезгливости, которой веяло от этих жалких трусов. Спина — уязвимое место, но и Ульфрик — не ссыкло, бьющее в неё, а норд, сын Скайрима, дерущийся лицом к лицу. Но утехи — не драка, и спиной разворачивался тот, кто доверял любовнику. Руки Ульфрика обветрились, но их почти не тронул загар, и они выделялись на смуглой коже. — Первый раз? — услышал он после того, как всё закончилось. Да, первый — сука! — раз (дрочка не в счёт) не с пышногрудой девкой, а с мужчиной, в чей узкий зад Ульфрик несколько раз толкнулся, после кончил, остро, испытав экстаз, похожий на тот, когда первый остроухий ублюдок пал от его меча, сверкая золотистыми доспехами на Сиродильском солнце. Проклятье, даже сердце на мгновение остановилось — и тогда, и сейчас! Ульфрик непременно отправит ухо отцу, чтобы тот понял, что он принял единственно правильное решение. — Меня мало волнует причина, зачем ты убил его, — имперские доспехи гремят в такт движению и словам. — Меня интересует, почему ты убил его именно так. Ты, помнится, выбирал более… честные способы. Помнишь? Он разворачивается спиной, словно уверен, что Ульфрик не ударит в неё. Он прав: тот не ударит. Ульфрик убьёт его, глядя во врезавшиеся глубоко в память карие глаза.