И расступились воды

Черные тучи опустились на Кэмдэн, когда цыганский король Томми Шелби хлопнул дверью своей красивой машины у порога пекарни Алфи Соломонса. Негоже было ему, чей предок сковал пятый гвоздь для Христова распятия, просить у иудея заступничества, но легкий его шаг был неотвратим — в первую очередь, для него самого, ведь в спину ему дышали смертные тени. — А как насчет того, чтобы сначала сорок лет побродить по пустыне, приятель? Может, тогда ворота в Лондон откроются для тебя и без моего покровительства? — Предпочитаю учиться на чужих ошибках и корректировать логистику с их учетом. К тому же, отыскать подходящую пустыню сейчас было бы… затруднительно. Глаза Алфи сверкают, перстни Алфи золотятся в тусклом солнечном свете, пробивающемся из узких окошек под самым потолком. Он тяжело вздыхает и заносит руку над ящиком верхнего стола — пистолет или ром? Смотрит в стеклянное лицо Томми Шелби — черное золото, бирюза, алебастр и алый шелк — и думает. Думает, что ему хватило смелости прийти одному и сидеть с этим своим царственным видом, да, когда вокруг за стенами снуют сотни уважаемых молодых людей Соломонса; ему хватило ума, чтобы не делать Соломонсу нервы, а воспользоваться своим ртом, исторгать из него мирные слова; ему хватило терпения, чтобы постучать в закрытые двери в нужный день и нужный час. Струйка крови, хлынувшая из носа Томми, возвращается Соломонса к реальности — к его удивлению. Он отмирает, морщится и бросает на стол чистый платок, но платок оказывается никому не нужным. Томми только откидывается на спинку кресла и стирает несколько капель с верхней губы большим пальцем, сохраняет свою корону невозмутимости недвижимой — и ни на грош не врет. Томми Шелби — отчаянный и храбрый мужчина, думает Соломонс. Хлеб преломляется с характерным стеклянным звоном. *** Алфи Соломонс получил новых людей, дружелюбную полицию, и возможность сбывать свой звенящий хлеб, и ржаной, и белый. Томми Шелби получил ключи от золотого города. На этом началось их сотрудничество, приятное для обоих, и поэтому же в следующую их встречу Соломонс щедрой рукой расплескивает по фарфоровым чашкам чай. — …И тогда я говорю ему: друг, я не сделаю тебе проблему, только разберись, наконец, с ебаной лодкой. Нам было надо переплыть чертову реку, да, и я блефовал, сжимая кулак в кармане, поц без гроша и пули. Бедный малый так напугался, что разыскал нам лодку всего за час! Томми сдержанно и отстраненно улыбается в ответ на истории молодости, которые Алфи ему травит уже не меньше часа. Харизматично, в лицах и с ужимками — от словесного потока, льющегося на него, Томми уютно. И чем приятнее ему общество чертового еврея, тем больше на нервы действует собственная скованность, которую он не может преодолеть. Приезжая в Кэмдэн, он приезжал с намерением вместе вести дела, а не дружбу. Он не умеет дружить и слушать чужие байки. Но прервать Алфи было бы даже просто не вежливо. К тому же совсем не хотелось. Соломонса же только раздражает непроницаемость лица перед ним. Они ведут беседу как цивилизованные люди, которые не хотят направлять друг на друга пистолетов, а хотят хорошо провести время. Он думает так, ведь Томми не поспешил подхватить свое дорогое пальто и скрыться с глаз, когда с делами было покончено, и Олли принес чай. Тогда почему приходится натыкаться на стену? Алфи хочется широкой своей ладонью размазать по белому лицу эту приклеенную улыбку, потому что за ней может скрываться что-то живое. Когда настает время прощаться, оба делают это будто бы немного неохотно. Томми натягивает на затылок кепку и берется за пальто: набрасывает его, поправляет, отряхивает. Алфи засматривается на то, как блестит тонкая цепочка от кармана его жилета, как ткань обтягивает широкие плечи, как козырек кепки бросает тени на острые скулы. — Ты очень хорош в этом пальто, — небрежно бросает он, и вопреки интонации царапает лицо Томми пристальным взглядом. Томми сводит брови к переносице, медленно моргает и молчит несколько секунд кряду, рассматривая пористый нос Алфи и цепкие глаза его за стекляшками пенсе. — Что? — Я говорю, что ты очень хорош в этом пальто, да, и мог бы посоветовать своему новому другу портного, который сделал тебе такое чудо. Все, что говорят о цыганах, правда? Вы действительно не моете своих ушей? По сложному выражению на лице Томми можно понять, что он прикидывает, как расценивать отзвучавшее. В конце концов, он одергивает лацканы еще раз и отвечает: — Нечего было вешать на них столько лапши, Алфи. Алфи Соломонс не привык клясться ни в чем, ни на сердце, ни на молоке, но он мог бы поклясться сейчас в том, что Томми Шелби попытался пошутить — и у него получилось. Остается только расхохотаться громко, хлопнув раскрытой ладонью по столу. Томми давно ушел, а Соломонс все сидит и улыбается ему в след. *** После пятой встречи Алфи Соломонс перестает ценить умение держать язык за зубами — у Томми Шелби это выходит так славно, что сводит скулы. В молчании он проводит часы, распивая ром, пока Алфи от широты сердца говорит за двоих. И говорит-то он только потому, что скуку распознать очень легко по отсутствующему выражению и быстро пустеющему стакану, а Томми Шелби оправдан по всем статьям. Алфи думает так: Томми Шелби переступает порог чужого дома добровольно и не ищет для этого достойного повода, кроме веления сердца. Он делит с радушным хозяином выпивку и свое дорогое время, а значит эти разговоры — монологи — делают ему хорошо и правильно. Рад им и сам Алфи, но был бы он тем, кто он есть сейчас, если бы не знал всегда, чего хочет? Когда Полли обнаруживает на обеденном столе корзину горячего хлеба и бутылку виски, она немедленно задается вопросом: — И кто угрожает нам в этот раз, Томас? Иудеи вышли на тропу войны? Это было бы странно, учитывая, что ты ешь с их рук. В семействе Шелби — удивительно! — не любят нежданных даров. — Они бы скорее перерезали мне горло. Такие угрозы — напрасный перевод зерна и воды, — рассеянно отвечает Томми. — А что до их рук, то кормят они и тебя. Он крутит в пальцах кусок картона, который нашел среди свежих буханок, и не замечает, как Полли, фыркнув, оставляет его наедине с собой. Смешанные чувства вызывает короткий текст, написанный размашистым грязным почерком. «Предлагаю провести наше шестое рандеву с большим толком. В моих владениях расплодилось великое множество ебаных уток, и есть пара стволов, из которых давно никто не стрелял. Добычу нам могут пожарить к ужину».