И расступились воды

Подобно Адаму, Томми Шелби приносит в жилище Алфи огонь и свет. Металл бьется о металл, когда, ниспосланный за грехи, агнец закрывает за собой двери машины. Соломонс слышит этот звук — и довольно сопит, отставляет стакан, надвигает шляпу на самые брови. Радушным хозяином выходит к крыльцу и прислоняется к косяку. Отвернувшись, Шелби курит, необременяюще позволяя всем причастным успеть разложить ковры до его прихода. «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геену». Алфи Соломонсу охренительно жаль, что он — не Самсон. Филистимляне пригодились бы ему здесь прямо сейчас с этими их острыми раскаленными кольями, пронзающими белки глаз до мозга. Солнечный свет заливает заломы на брюках Томми Шелби, но не добирается до кромок скул и челюсти. Блуждает по клеткам жилета, но не касается тени на лбу от модной кепки. Освещает все, что только ему, подлецу, разрешат. — Долго ты будешь там стоять? Мазаль не потрудилась позвать оркестр к твоему прибытию, хотя я и напоминал чертовой дуре, так что обходись тем, что есть, или садись обратно и уезжай. — Кажется, ты говорил, что в твоей земле поселились утки, а ты настолько стар, что ничего не можешь с этим поделать сам? В воздухе — тонкий звон, различимый только для знающих. — Вейз мир! Подумать только, добрый человек делает другому человеку, которого думает своим хорошим приятелем, одну небольшую просьбу, а его уже обвиняют во всех грехах. Я плачу хлебом и солью, наглый мальчишка, так что не забывай вытирать свою красивую обувь, когда входишь в мой дом. *** — Ты знаешь, Томми, я могу сказать тебе за твое будущее. Как истинные джентльмены, имеющие представление о достойном досуге, мужчины третий час бродят по дерьму и тине, изредка делая выстрелы из своих заляпанных ружей. Юный Олли, неприметный и хваткий, подбирает тушки. Все идет так, как оно заведено не первую сотню лет. — Если я в твоем будущем тону на твоих болотах, а ты водишь к моей могиле выводок рыдающих сыновей, мне это не понравится. — Ты думаешь, ты остроумный, приятель, да? А я-то честно хотел за тебя погадать. Мои волшебные очки, через которые будущее видится мне ясно, как твоя чертова рожа, говорят мне, что ты не попадешь вот в эту жирную утку. Носатая и совершенно бессмысленная, птица сидит едва ли не в сотне ярдов от Томми. Чешет под крылом, вылавливая вшей. Едва ли смотрит в стороны от себя. — Вместо хлеба я подарю тебе новые стекла для твоих волшебных очков, — дергает Томми углом рта. Конечно, он попадает. Он попадает, как попадает, но только иначе, смотрящий во все глаза на него бедный жид. *** — Завет предупреждал: «И даст Господь вам мяса, и будете есть. Не один день будете есть и не два дня, и не пять дней, и не десять дней, и не двадцать дней, но целый месяц, пока не выйдет оно из ваших ноздрей», — глубокомысленно замечает Соломонс, когда охота кончается. Томми Шелби и он стоят над горкой еще не ощипанных тушек, едва соприкасаясь плечами. — Кажется, это стоило вам вспышки чумы, но ничему так и не научило? Соломонс поднимает глаза, задирает шляпу. Лицо его приобретает вид по-отечески снисходительный, ироничный. Томми с вопросом сдвигает брови. — Если от тебя на мне прорастут бубоны, будет жаль думать, что все — только ради херовых уток, приятель, — ворчит Алфи, тут же об этом жалея. Жалея остро: Томми Шелби глядит ему прямо в сердце, моргая, а потом улыбается. Улыбается как шестнадцатилетний поц, какого почтенная матушка хочет продать дороже на смотрах, а Алфи клянет себя всем самым страшным, что вселит ужас в богобоязненного, но совсем не вселяет — в него. *** Камин трещит, всполохами пляшет на меди, коже и шерсти штанов. Утиные кости догорают с дровами. — Кажется, мой дорогой друг, ты смог бросить от себя все свои тучные думы. Вот почему охота так дорога уважающим себя мужчинам, да? Голос Соломонса и сытый, и мягкий. Ром греет его кости изнутри, а пламя — снаружи, пока Мазель хлопочет по комнате для гостей, изыскивая достойные цыганского короля пуховые подушки. Черная голова мотается вверх и вниз: Томми, потерявшись в смуте рома, тепла и мяса, едва ли слышит, чего имеет ему сказать Соломонс. Большая и грубая, ладонь Соломонса падает на обтянутое одной лишь кожей и тканью чужое колено. Оно мелко вздрагивает под этим весом. Томми Шелби оборачивается к нему, смотрит из-под этих его точеных круглых надбровных дуг. На втором этаже вздыхает и поминает Господа Соломонсова домохозяйка, что-то шуршит и падает с глухим звуком, скрипит оконная рама — и все это слышится ясно. Как слышится стук колес проезжающих через голову Томми Шелби поездов, груженных мыслями. Марево огня стирает с его лба глубокую морщину. Без открытой агрессии встречая цепкий Соломонсов взгляд за притворно красными от жара камина щеками, Томми Шелби едва слышно хмыкает: — Если кто-то в кэмденской земле узнает, что Алфи Соломонс предложил себя Томми Шелби в качестве мозгоправа, тебе придется позаботиться о должном количестве врачей для всех впечатлительных, — подражая интонациям Алфи, замечает он. И не делает никаких попыток уйти. Алфи Соломонс чертовски сильно уверен, что на утро на своей ладони он увидит бубонный гнойник — но ничего такого, конечно, не происходит. Вместо этого, просыпаясь, как подобает старикам и внимательным хозяевам, среди ночи, Алфи Соломонс узнает, что Томми Шелбит кричит во сне. Кричит так, что звук этот разносится по всему дому, становится слышен через несколько стен. *** — Вежливый гость, оставаясь на ночь, предупреждает своих приятелей о том, что собирается визжать всю ночь, как резаная порося, Томми, ты в курсе, да? Томми Шелби снова поднимает брови в этой своей клятой манере. — Прости. Бейглы и шакшука остаются нетронутыми — аппетита с утра не находится ни у кого. Когда Томми Шелби уже садится за руль, Алфи Соломонс протягивает ему ладонь, а получив чужую в ответ, обхватывает ее за запястье. — Тебе стоит в следующий раз пригласить своего друга на скачки, ага? Ну, на те, знаешь, ставки на которые ты принимаешь. Друг твой сотню лет не видал лошадей, и, быть может, после того, как проиграет достаточно крупную сумму, от горя и чтобы отыграться, предложит тебе прокатиться на спор. Соломонс уже знает, Томми Шелби на этой дороге нужна рука, наставляющая и ведущая. — Будем считать, приглашение отправлено со всем набором расшаркиваний. Зад машины Томми Шелби скрывается за поворотом, а Алфи все еще стоит на дороге, чувствуя, что это входит в ебаную привычку.