И расступились воды

Томми Шелби оказывается обманут. Так ему кажется, поскольку в его умной цыганской голове застывает самым правильным образом картина библейского примирения и отпущения грехов, запечатанного в своей правдивости соприкосновением губ и душ. И она, кажется, должна была одним своим существованием вернуть их с Алфи странную, тихую жизнь на круги своя. В ту точку, в которой он принимает чужое внимание, как самая дорогая и добротная лошадь в конюшне, слизывает с чужих рук сахар и благосклонно позволяет ухаживать за собой, трепать себя за уши и… Объезжать. А кроме того имеет весомое право крутить холёным хвостом и решать, будто все в этом обоюдном процессе зависит исключительно от него одного, от его внутренних интенций и способности принимать ситуацию. Но ничего подобного не происходит вовсе. Дни идут за днями, недели за неделями, но ничего не становится таким, каким было прежде. Нет, Алфи добродушно принимает его у себя и не менее удовлетворённым образом разделяет общие трапезы не только с цыганским королём, но и с его почтенным семейством. Им удаётся в какой-то своеобразной мере примириться до той степени, когда даже Артура можно оставить наедине с гостем без боязни, что тот наколет его сердце на вилку. Они ведут общие дела. Они встречаются за охотой. Бывает, что они даже проводят удивительно странные вечера у камина, за которыми не ведут разговоров, а лишь тихо шуршат страницами книг. Но больше не происходит ничего. И Томми теряется. Один из таких томительных вечеров, в череде которых он чувствует себя потерявшей управление повозкой, начинается с того, что его красивая и дорогая машина паркуется, блестя начищенными боками, у назначенного места совершенно без предварительного приглашения. И его встречают без лишнего трепета. Алфи поправляет пенсне и заглядывает в самую душу проницательно, когда спрашивает: — Зачем пожаловал? А Томми оказывается нечем ему ответить. Он только вцепился растерянным взглядом в пустой граненый стакан на столике рядом, всего один: — Захотел… Выпить и провести время с дорогим другом? А в ответ услышал: — Дорогие друзья на то и дороги, что умеют быть хорошими зваными гостями, приятель. А я готов поклясться, что совсем не ждал тебя сегодня и был застан буквально в постели. Может быть, ты попробуешь ляпнуть какую-нибудь другую, меньшую глупость? И тогда ушёл. Странно, глупо, потратив одну половину вечера на то, чтобы добраться до места, где, как ему казалось, он должен быть, другую потратил ровно на то, чтобы отдалиться от него настолько, насколько это было физически возможно. Ушёл, не оборачиваясь, не меняя жгуче острого, прямого изгиба спины и плеч. Ушёл, чтобы в странном, растравливающем желудок и нервы порыве не заметить лукавый, прищуренный взгляд, нацеленный ему точно в затылок. Старый душой жид знал толк в том, как укрощать строптивых. Как знал и то, что покорённая силой лошадь никогда не будет ластиться к наезднику тем самым глубоко доверительным образом, который позволяет побеждать в соревнованиях по выездке, изящно выполнять все пируэты, вольты и полувольты, удивлять судейство беспрекословным послушанием даже без трензеля в зубах. Надо всего лишь объяснить ей, что жизнь под уздой намного приятнее, чем воля, и вынудить склонить голову самостоятельно. * * * Эта ситуация заимела дурную привычку повторяться. Спустя неделю Томми получил очередную вежливую записку с приглашением навестить своего «хорошего друга» таким образом, будто бы ничего не произошло. И воспрял. Это выглядело, как чертова благодушная милость, хотя ощущать её таким образом вовсе не хотелось. Не после всего того, что связало его и Алфи общей красной ниткой судьбы. Томми был охренительно плох в том, чтобы просить для себя чего бы то ни было. Что он умел делать хорошо, так это раздавать согласия и милостиво позволять с собой договориться другим любезным и умным людям, если речь не шла, конечно, о настоящих и важных для уважающего себя честного бизнесмена делах. Таковыми свои дела с Алфи он почему-то все ещё или уже не считал, их «дела» вообще должны были занять полку с отметкой «решённые» по его скромному, сведущему разумению. Но этого не происходило. Занявшая мужчин охота снова завела их в пропитанную жаром и запахом домашнего очага залу, где они ели, пили и вели пространные разговоры о самых различных абстрактных вещах, не касаясь ни работы, ни вероятной угрозы, нависшей над городом ввиду появления проклятого итальянца на горизонте. Это был чудесный вечер. Почти такой же, как когда-то давно. Только тяжелая рука никак не спешила опускаться знакомо на затянутое в дорогую шерсть колено. И тогда Томми решился: — Ты ведь добродушный хозяин, Алфи? Проницательный и цепкий взгляд над половинками пенсне, не размениваясь на мелочи и не прицеливаясь ни к глазам, ни к раскрасневшемуся от тепла и рома лицу, ни к складкам рубашки у самого горла, обратился прямиком ему в душу. — Что такое, приятель? Не желаешь ли ты, чтобы я подал тебе воды для омовения ног или елеем умастил твою чёртову голову в знак глубочайшего гостеприимства? Добрые традиции оказываются упомянуты вовсе не к месту. Томми чувствует, как ладонь на колене все-таки сжимается, но, к огорчению, его собственная, в досаде. — Нет. Но ты мог бы снова предложить мне ночлег под твоей крышей. Время позднее. — Конечно, я бы мог. Специально для таких случаев у меня, ты знаешь, есть чудесная гостевая комната, которую со всей любезностью тебе подготовит Мазель. Томми спрашивает раньше, чем успевает себя остановить, и ноздри его недовольно трепещут, расширяясь от глубоко вдоха: — Гостевая? — Да. Такая, знаешь, специально, чтобы добродушный хозяин мог предложить своим хорошим друзьям ночлег. Ты ведь мой дорогой друг? И в похрипывающем голосе не звучит ни единой капли насмешки, ничего такого, в ответ на что Томми снова мог бы уйти. Но нет в этой вежливой, деликатной фразе так же и ничего, что могло бы помочь ему получить то, что он хочет. Поэтому Томми соглашается молча. И снова будит Алфи ночью криками, к которым, видит Бог, тот уже привык. Которые он не спешит угомонить, являясь под чужой порог. * * *

OST: https://music.yandex.ru/album/5142106/track/39782036

Даже самый долготерпивый и милостивый священнослужитель, ждущий грешного и запутавшегося прихожанина на другом конце тернистого пути искупления, может поддаться искушению и тронуться ему навстречу, загубив все плоды долгого и упорного труда. Но Алфи Соломонс не таков. Алфи Соломонс не просто терпелив или добр. Совсем, вовсе нет. Алфи Соломонс грешен и эгоистичен, хочет получить своё, и он слишком стар для того, чтобы соглашаться на меньшее от той формы, в которой он в действительности хочет это иметь. Поэтому он ждёт. Он ждёт, ему не привыкать, и раз за разом наблюдает за тем, как Томми Шелби смотрит на него злобивым паяцем, не понимающим, чего от него хотят и где должен кончиться этот, по его мнению, глупый фарс. Ждёт и дожидается. Дожидается Томми ослабленным, но непокорённым. Он приезжает, едва посетив своего глупого названного племянничка, пострадавшего от грёбанных макаронников, в госпитале. Думает, что витиеватые речи вновь пойдут о том, какими методами они могли бы разрешить вендетту итальянцев, скорбящих об умерщвленном Винсенте, но Томми молчит всё то время, что они неспешно растягивают ром, и будто бы просто отогревается в тепле чужого очага. А когда ром заканчивается, открывает рот, чтобы говорить. — Чего ты хочешь от меня, Алфи? Самый прямой и истинно неверный вопрос, который он, глупый и несведущий в делах сердечных, мог бы задать. — В послании к Филиппийцам сказано: «Ничего не делайте по любопрению или по тщеславию, но по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя». Прислушался бы ты к умному человеку. И Томми поднимается с кресла во весь свой рост, нависая над бедным жидом кипучей волной, отчаянной грозовой тучей. — Я уйду, если услышу ещё хоть что-нибудь из Библии. Как тебе: «Любовь милосердствует, любовь не превозносится, не гордится»? Не хотел бы последовать таким заветам? Речь его быстра и отчётлива, почти запальчива, ретива, своенравна как конь, сбрасывающий недоуздок, плюющийся удилами. И он совсем не замечает вещей, о которых говорит. Алфи стреляет единожды, но метко: — Любовь? А в награду за вышибленную ровно по центру мишень получает возможность бесконечно любоваться тем, как Томми Шелби теряет дар речи. Уникальное, бесценное зрелище, за которое хорошо заплатил бы даже набивший оскомину кусачий мальчик Лука. — Ты хочешь поговорить со мной о любви, Томми? Послушать, что я имею тебе об этом сказать? Занять свой слух, потешить своё самолюбие байкой о том, как безрадостна моя жизнь без тебя в виде света в херово промытом окошке? Алфи Соломонс сохраняет спокойствие и улыбается, пропуская с языка ядовитые слова. Задирает голову, расчесывает густую бороду пальцами. Остаётся сидеть в своём глубоком хозяйском кресле, пока терпящее бедствие судно в форме одного красивого и преданного мужчины ищет возможности, чтобы спастись. — Но я здесь. — И что мне с того, дорогой друг? Ты здесь, очень правильное замечание, могу только похвалить твою блядски умную голову за такую наблюдательность. Алфи наклоняется чуть ближе, зарываясь глубже в кресло. Сплетает пальцы в замок, опускает локти на расставленные колени и без стеснения глядит снизу вверх так, что не разобраться в том, кто на самом деле правит этот странный бал, невозможно. — Хочешь слышать красивые речи, ничего не отдавая взамен, маленький ты засранец? Ждёшь, что старый Алфи Соломонс покорно примет твою красивую мордашку только за то, что ему это разрешили? Подумай ещё раз, Томми, подумай крепко, и вот о чём: чего на самом деле хочешь ты? И лучше бы тебе ответить правильно, пока моё гостеприимство для тебя не вышло из сроков ожидания. Томми застывает, окаченный, как кипятком, речами злыми и обездоленными. Не слышит сперва за ними даже ничего вовсе разумного. Но стыд, стыд понятный, такой, чьи причины произведены на фабрике его головы в конкретные фразы, наступает и захватывает те владения, что принадлежали малодушию и гордости. Он не может этого сказать. Это неподвластно ему физически, его язык не научился говорить таких ласковых или нуждающихся слов за все те годы, что цыганский король рос и мужал. Выходит лишь подбородок вздернуть высоко, кулаки сжать так, чтобы на холеной коже ладоней, забывшей значение ручного труда, остались красные лунки. Конь встаёт на дыбы. Его продолжают нещадно хлестать. — Проси, и дано будет тебе. Ищи, и найдешь. Стучи, и отворят тебе, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят, Томми. Только выбери, в какие двери тебе хотелось бы постучать и чего попросить. Томми Шелби не умеет просить. Но он всё-таки стучит. Стучит коленями в пол, когда рушится на них, подкошенный и смирённый, покорный и сдающийся на чужую милость, смотрящий упрямо и зло, недоверчивый и просящий так — жестом, всем своим телом. И Алфи Соломонс дарит ему благодушную улыбку, отворяя двери. Иначе и быть не может: подарок судьбы в виде гордого короля на коленях нельзя принять иначе, с насмешкой или самодовольством, пусть даже заплатить за него пришлось своим окровавленным сердцем. Как послушную псину, он треплет Томми Шелби, упавшего к его ногам, по лощёной макушке, режется об острую скулу в коротком одобрительном прикосновении, тянет к себе. Случается поцелуй. Властный, жаркий, трескучий от того, как сильно грубая ладонь истинного винодела стискивает шелковые волосы у корней. Такой, в котором Томми сметают, как неопытного юнца, в котором вкус Томми собирают с ребристого твердого нёба и языка, не позволяя ответить таким же напором. Но это ещё не всё. Придет гордость, придет и посрамление, но со смиренными — мудрость. Алфи сминает ворот до смешного дорогой рубашки, чтобы потянуть Томми ближе к себе, между расставленных ног. Шершавые пальцы скользят по алым губам, которые виделись наяву и во сне долгие годы. Они проверяют смирение на прочность, когда толкаются дальше, в горячее, мокрое, царапаются об острый зубной ряд, перекусивший горло без малого сотням врагов почтенной семьи Шелби и демонстрируют твердую убежденность в том, что верный пёс не укусит хозяина. А Томми выдыхает беспомощно и жарко, не противясь, потому что может лишь чувствовать, как от макушки до кончиков холёных пальцев его затапливает жаркий стыд пополам с облегчением. Теперь все будет правильно. Теперь он может себя отпустить. — Найти своё призвание можно не в одном только искусстве переговоров, правда, Томми? К чему вообще эти переговоры, когда можно просто хорошо попросить одними только твоими честными глазами? Алфи не даёт слабины. Алфи не подкупается одной только демонстративной покорностью. Алфи хочет донести до цыганских мозгов мысль о том, что здесь, рядом с ним, у его ног не грозит никакая опасность, здесь тепло, заботливо и сытно, отсюда нет смысла бежать. И потому тащит безвольное, мягкое тело еще ближе к себе, заставляя ладони чужие сжиматься на его коленях. Пряжка тяжелого ремня бряцает обескураживающе решительно и грязно. А широкий рот и полные губы ощущаются на отвердевшей от одного только вида завоёванного Томми Шелби плоти восхитительно. Просто потрясающе, на самом-то деле. Лучше, чем эйфория, которую переживает каждый верующий иудей в день Песах. — Смотри на меня. Смотри на меня, Томми, пока я сам не взялся за это дело и не выдрал тебя прямо в глотку. И Томми смотрит. Смотрит, пока влажно и скользко скользит губами по члену, принимая с каждым разом все глубже. Смотрит удивительно преданно и ласково, пока слюна стекает по точёному подбородку из уголков непривычно растянутого рта. Смотрит, пока хриплые и бархатистые стоны врезаются в уши благостнее, чем самая чистая стихира. А потом все же крепко жмурится от того, как неожиданно стягивает его волосы на макушке Алфи, жёстче и крепче толкая на себя, заполняя собой все доступное пространство, заполняя глотку, вынуждая принять себя целиком. И стонет. Стонет от того, как самого его окатывают жаркие волны нечеловеческого возбуждения, стонет и знает, что на самом деле ему не хотят навредить, на самом деле — он на своём месте. Алфи, и вправду, добродушный хозяин. Алфи гостеприимно пригласил цыганского короля под свою крышу, накормил, а теперь предлагает изучить подробнее дом, детали декора, например, чудесную медвежью шкуру у камина. И советует изучить детали — подталкивает и утыкает холёным белым лицом в нехитрый звериный узор. Он помогает своему дорогому гостю раздеться, разворачивает его из дорогущих красивых тряпок, как ценное и хрупкое украшение, задирает подол кипенной рубашки и стаскивает брюки. По-хозяйски ласково оглаживает широкую грудь и бока, пересчитывает ребра, щиплет напрягающиеся стремительно соски, выбивая новый покорный вздох. — Ты знал, что елеем, то есть, оливковым маслом, пользуются, чтобы провести обряд крещения, Томми? И им же помазание служит великим жестом расположения к очень, очень важным гостям. Я бы рад тебя покрестить для себя, да боюсь, за такие штуки буду гореть в адовом пекле ещё сотню лет к тем, что уже задолжал. Поэтому масло будет розовым. Ароматный флакон — здесь же, совсем рядом, будто только и ждал своего часа. Звенящая тишина во всем доме не нарушается, пока грубые пальцы справляются с восковой пробкой, и Томми, кажется, даже не дышит, застыв раскрытым, уткнувшимся в свои руки, спрятавшим красное лицо в шкуре. И совсем не ждёт того, что его тело вытолкнет новые стоны, когда горячее и скользкое коснётся входа в его тело. Алфи хороший хозяин. Он ждал этого часа не для того, чтобы беспринципно заявить свои права, совсем нет, он ждал его, чтобы забрать Томми себе и позаботиться о нём так, как давно следовало бы. А потому пальцы, сначала один, а потом и два скользят между тугих мышц ласково, вторая ладонь скользит по опавшей от смешанных чувств плоти, губы зацеловывают и сминают кожу на изящных плечах и царственной шее. — Запомни это чувство. Запомни его хорошенько, потому что испытаешь ещё не раз, и с каждым новым разом твоё тело будет поддаваться мне, как твой охренительно много думающий мозг, все легче и легче. Я буду брать тебя и иметь в своей постели как грёбанную царицу Есфирь, ты понимаешь меня? Трахать Томми Шелби оказывается ещё более восхитительно, чем Алфи, не лишённый воображения человек, мог бы себе представить. Чего он не ожидал, так это того, что тот будет скулить и метаться, пока член раздвигает его гладкие, узкие стенки, погружаясь в жар, да так, что его придётся крепко удерживать за бедра, чтобы не насадился сам раньше времени и не порвал себя. Алфи заботлив, а потому нетороплив. Он входит в податливое тело с гортанным, низким стоном, плавно и неспешно до тех пор, пока чужие нетерпеливость и неистовство, рычание и скулёж не застилают глаза плотной пеленой. Лучше оказывается только вбиваться в него, обжигающе мягкого, перевернув на спину, к себе лицом. Задирать узкие щиколотки на плечи, целоваться и трахать, выбивать сорванные крики каждый раз, когда член бьёт туда, где за мягкой слизистой набухает мужская железа. Алфи опускает ладонь на нежное горло и сдавливает, режась об острый кадык, заставляя хрипеть и задыхаться. — Ты — мой, Томми Шелби. Говорят, усердная любовь к другому покрывает множество грехов. А моя к тебе — только твои грехи, но, согласись, и это весомо с твоим послужным списком. И это великое наслаждение — наблюдать, как закатываются красивые глаза, как член исторгает семя густыми лужицами прямо на впалый живот в то время, что тело занимают мощные толчки, почти невозможные из-за судорог, скручивающих его в наслаждении. Алфи разрешается от своего многолетнего бремени, изливаясь глубоко внутри, помечая, называя своим, завершая помазание на Царствие в его собственных землях, назначая его своим собственным королём. И благодарно целует распухшие губы, привлекая к себе, заворачивая усталое тело в свои широкие руки. * * * Но этого оказывается недостаточно для того, чтобы найти свой Исход из скитаний по пустыням. Алфи не знал этого, укладывая Томми рядом с собой в постели и называя своим драгоценным любовником вместо дорогого друга, но то, что между ними родилось в эту ночь, вовсе не стало маяком, который вывел бы его из Синайской пустыни. Много вещей он ненавидел в этой жизни. Шлюху Лиззи, отиравшуюся рядом с Томми все это время. Паршивый ром, разведённый водой. Херовых работников. Несправедливость и ложь. А ещё — врачей и сраных макаронников. И почему-то с дурными вестями и те, и другие заявились на его порог тогда, когда он совсем того не ждал, чтобы загадать непростой шахматный этюд, из которого не было правильного выхода.