И расступились воды

По улицам Кэмдена слухи разлетаются быстро, а у Алфи на каждом углу есть свои уши. Слышат они, как усмехаются самодовольно люди и обсуждают, но только вполголоса, что Томми Шелби показал итальянцам настоящий звериный оскал, наделал в их кварталах шуму изрядно, так, что кровь с брусчатки окончательно не отмоется уже никогда. Слышит еще, что старого Винсента Чангретту ныне можно только в реке искать, да по частям, что молодой цыганский король не покидает стен дома, что никто из близких его до сих пор не смеет снять траура. Слышит, что русский князь побратался с ними и стал вхож в родовое гнездо. Слышит и гладит свою длинную бороду, глядит на мир из окна и ждет. Даже тогда ждет, когда узнает: Томми Шелби настигла карающая рука святого отца, лживого и двуликого. А потом к нему приходит посыльный с вежливой просьбой, в которой он хотел бы, да не может отказать — настолько велико его желание станцевать на костях отчаявшегося гоя. Не подобает достопочтенному господину себя так вести, но самолюбие, уязвленное и гноящееся, гонит его вперед, на большой и красивой машине — к чужому порогу. Так он думает. *** — Раздирайте сердца ваши, а не одежды, и обратитесь к Господу вашему, ибо Он благ и милосерд, долготерпив и милостив, и сожалеет о бедствии! — так приветствует Алфи цыганского короля, бедного и больного, еле дрожащего на ногах. Это, конечно, преувеличение. На самом деле Томми держится весьма крепко для человека, которого не так давно практически убило божией волей, если отца Джона таковой можно объявить. Не подает вида и слабо дергает углами рта в улыбке, глядит своими водяными глазами как будто бы даже с теплотой. И Соломонс, конечно, осознает, что вовсе не жажда мести заставила его покинуть свой милый дом, а это лицо, замаячившее перед глазами, стоило только открыть письмо. — Ты пришёл, — выдыхает Шелби. — Конечно, пришёл. Мои пташки напели мне, что ты связался с русскими, глупый мальчик. А я бы не хотел найти остатки твоих кишок на своих подошвах, так? Значит, старому Алфи пришлось собираться в дорогу, раз уж про него вспомнили. Он с внимательностью змеи следит за тем, как дергается кадык Томми и как он отводит взгляд в сторону. Диво дивное: получилось найти, где у него прячутся стыд и совесть. — Алфи, — Шелби сглатывает, выпрямляется и сжимает челюсти. — Я бы хотел, чтобы мы оставили в прошлом наши… разногласия. И уверен, что в этом деле ты найдешь для себя конкретный практический интерес, выраженный в твердой валюте. Наглец говорит свои правильные слова так, как будто это то, чего заслуживает раненое сердце, истекшее кровью в сухой пустыне, думает, что этого будет достаточно, и Соломонс кривится презрительно. — Оставь свои шутки для тех, кто сможет их оценить, Томми. Попробуй себя на убогих, знаешь? А что до наших, как ты выразился, разногласий… Практического интереса недостаточно, чтобы я не ушел прямо сейчас. Томми думает: он не уйдет. Томми хочет сжать кулаки, но запрещает себе, потому что таковое поведение его недостойно. Он не дрогнет перед этим человеком, не вздохнет и не выдаст свою вину перед ним. Не вздохнет и не выдаст, не вздохнет и не выдаст. — Ты читаешь Библию? Там говорилось, в кротости принимайте насаждаемое слово, могущее спасти вас. Так вот тебе слово, Томми: подыскал бы ты что-нибудь получше, чем дурацкие побрякушки русской княжны. Шелби дергает бровью. Подчас и его удивляет, насколько могут быть пронырливы тихие молодые люди Алфи Соломонса, да в каких неожиданных местах можно обнаружить их длинные ослиные уши. На деловые встречи у разумных предпринимателей принято приходить без оружия, только Вечному жиду срать на правила. Он приходит с козырями в рукавах, с пистолетом за пазухой, с добытой информацией в его умной голове. — А еще там говорится, кстати, что если люди будут прощать другим грехи, то и их простит сам Господь. Я, знаешь, натворил дел достаточно, а надеюсь на рай. Алфи смотрит на Шелби, как мать на неразумного сына — с требовательностью и жалостью во взгляде. Берет со столика рядом бутылку виски, неспешно наполняет бокал и прислоняется к стенке с деланно равнодушным видом. Делом доказывает, как долготерпив и снисходителен может быть человек по отношению к чужой глупости. Томми делает шаг вперед. Шаг к нему. Его трясет изнутри от болезни, сотрясения и тех ран, что оставила на нем жизнь. Он не надеялся, что этот разговор пройдет легко, но и не таил лжи под сердцем: отправляя приглашение, хотел помощи точно так же, как хотел напомнить о своем существовании совсем и по-мальчишески. — Алфи. Звук имени отзывается в обоих. Соломонс делает глоток и только хмыкает. — Восхитительная дрянь. Ты совсем разучился выбирать пойло, знаешь? Томми делает еще один шаг и повторяет: — Алфи. Усмешка на покрытом старыми шрамами лице становится еще шире. Соломонс смотрит не на Томми, а на виски — на просвет, сквозь солнечные лучи, льющиеся из окна. — Нет, правда. Твои винокурни, похоже, совсем не справляются, если приходится пить такое. Надо бы тебе напомнить, что такое хороший алкоголь. — Алфи! Последний шаг приближает Томми к Соломонсу вплотную, и, как положено, на третий раз заклинание срабатывает. Алфи снимает маску пересмешника и протягивает утопающему руку. Устраивает ладонь на чужом затылке в повелительном жесте, заранее зная, что никто и никогда так не обращался с цыганским королем, и что сейчас он такое обращение потерпит. — Давай, Томми. Скажешь волшебное слово — получишь подарок. Чувствуя на лице чужое дыхание, Томми снова натужно сглатывает. Слова нейдут из его горла, будто он проклят. Перед глазами истертое из памяти, казалось бы, воспоминание о том, как изуродовалось лицо Алфи в последнюю их встречу. Это все, безусловно, нарушило их добрый мир, и теперь его требовалось починить, или хотя бы построить на обломках что-то новое. Томми заливает фундамент будущего здания, под тяжестью шершавой руки на шее выдавливая: — Я виноват перед тобой, и теперь прошу прощения. Ладонь едва ощутимо перемещается под челюсть, а большой палец оглаживает мягкую белую щеку. Соломонс глядит Томми прямо в глаза и молчаливо кивает, приглашая продолжить. — Мне нужна твоя помощь. Мне нужен ты, Алфи. Тепло разливается в пустой душе Соломонса. Он щурится благодушно, одобрительно, тянет Томми на себя и сталкивается с ним лбами совсем близко. Демон самолюбия, жравший его все эти годы, рычит изнутри в тон. — Видишь, как все просто, Томми? Правильные слова открывают тебе многие дороги, дают ключи от многих дверей. А потом Соломонс прижимается к чужому рту своим покровительственно и властно, закрепляя сделку способом старым, как мир. Томми целуется рьяно, запальчиво, с силой, способной поставить на колени, но только Алфи остается непроницаемой стеной, сквозь которую это цунами просочиться не может. Волны бьются об нее бессильно, а потом и вовсе затихают — остается только тяжелое дыхание и опустошающая, пьяная легкость. Шелби почти буквально стекает по нему, не сдаваясь, но соглашаясь с нерушимостью этих стен, и в конце концов замирает, запрокинув голову, с открытым горлом, как животное, демонстрирующее безоговорочное доверие. Короткий укус в шею выбивает из груди сдавленный стон. И Алфи бы мог взять, что хотел, сейчас, но это было бы слишком просто. Отчаявшиеся глупые мальчики — не то, что он особенно ценил в этом мире. Потому все заканчивается, как и началось, с усмешкой. Когда между ними воцаряется достаточная дистанция, — Алфи садится в глубокое кресло, Томми, оправив галстук, занимает свое место за столом, — приходит покой. Они планируют обсуждать дела, но перед этим Соломнс не сдерживается и замечает: — Не очень-то ты похож на человека, носящего траур по любимой жене. — Я ношу траур по матери моего сына. Демон в груди сворачивается клубком и мурчит, как обласканный кот. А Томми глядит на этого невыносимого старца с лицом молодого мужчины и качает головой, вспоминая это давно забытое ощущение — будто вернулся домой. *** Черт оказывается не таким страшным, каким его малюет отец Джон. Алфи, стоя невидимой тенью за плечом непобедимого короля, защищает его от многих бед и печалей, хотя в какой-то момент все и идёт не по плану. Но в конечном итоге с его помощью Шелби сохраняет своих близких в целости и сберегает сына, а заодно разживается по-настоящему ценными вещицами. Первым же он узнает и о том, что в город приезжает Лука Чангретта, ищущий мести за своего неразумного отца.