Черное пятнышко

***

Не пойду за красивого, Не пойду за ладного, Чернотой покрытая, Чернотою спрятанная. Ой не быть же мне По любви сосватанной. Чернотой покрыта я. Чернотою связанна.

      Вышла темнота из углов. Расползлась по племени. Разошелся от изб хвальских дух пряный да манящий, и укутались те избы сумраком вечерним. Попрятались хвалы по домам — по лавкам, по печкам. Сытым сном застыло племя. Ни души на улице не осталось. Лишь сова из лесу ухнет, да пес со скуки заскулит.       Зашуршал кто. В безлюдье тень шевельнулась, и в темноте дева показалась — Гавра, хвальская дочь. Обходила она племя околицей да пугливо по сторонам оборачивалась. Боялась на пути своем кого повстречать. От страха все платком голову укрывала, а от шороха тут же к земле гнулась, будто деревце от ветра грозного. Добралась Гавра до дома Веды и под коньком птичьим-трехглавым разогнулась, осмелевши. Постучалась, а погодя внутрь вошла.       Не спала ведунья в час ночной. Кто богам хвальским служит, редко на сон отвлекается. Крепко в кадку вцепившись, давила Веда рукой ягоды огненные, у ручья собранные. Красные, вызревшие — самый сок. Брызгала мякоть спелая, хмелем светлицу наполняя. Брызгала, каплями кровавыми разлетаясь. Шептала Веда на разные голоса, сок сцеженный заговаривая, и мерцали глаза ведуньи дымкой белесой. Кололась рогами голова, платком черным обвязанная. Дрожала в свете огня печного тень зловещая. Будто с ней Веда разговор вела, да что отвечала тень — не слыхать то простому хвалу.       Приотворилась дверь из горницы. Скрипнула половица. Шаги чужие раздались. Враз очнулась Веда и от ягод огненных взгляд оторвала. Предстала перед ней гостья незваная и склонила голову виновато. Упал с головы Гавры платок, и осветило лицо девичье пламя печи. На лице-то том пятно черное было. Будто кто грязью измазал, да вот знала Веда — не смыть той грязи. Родилась такою Гавра, хвальская дочь, — хворью неизведанной помеченная.       — Не гони, Веда. Просьбу мою выслушай, — молвила Гавра, в глаза ведуньи посмотрев. — Хочу в услужение к тебе пойти. Знаю: принимаешь ты к себе дев, мужами отринутых. Так меня прими, чтоб родичей моих успокоить.       Оглядела Веда Гавру с головы до ног. Дрожала хвальская дочь. Слезы горючие в глазах блестели, а на плечах понурых — словно камень неподъемный лежал. Из-за пятна черного, из-за пятна окаянного. Называли Гавру по-всякому. Обижали в племени и стар и млад. Молодые злобу свою изливали, а старики — жалость. Хуже злобы та жалость была. Говаривали хвалы, что самим Хворью Гавра отмеченная, а боялись хвалы знаков таких. Кто знал, чем Гавра Хвори не угодила? Кто знал, чем приглянулась?       Обернулась вдруг Веда. Всколыхнулась ее тень — вширь разрослась, будто крыльями взмахнула. Треснул огонь в печи, изрыгнув искры-золото, и, помолчав, молвила Веда:       — Не возьму тебя, Гавра, хвальская дочь. Цок. Другую судьбу тебе боги уготовили. Другое тебе на роду написано. Как было и будет. Цок.       — На лице моем та судьба, — принялась спорить Гавра да вперед к ведунье шагнула. — Уродством я отмечена. Не быть мне женою хвала доброго. Не уйти в невесты волчьи, так возьми к себе, чтоб хоть где-то польза от меня была, чтоб хоть где-то спасение было. Я и уберу, и мертвых омою. Не испугаюсь, даже если страшно станется. Знаю я, как травы вязать. Какие при луне, а какие при солнце собирать. Хлопотать буду получше старух-прислужниц. Сгожусь в хозяйстве. Полезной стану.       — Врешь мне, хвальская дочь. Ведаю, Гавра, что спрятаться от молвы хвальской хочешь, — отвечала Веда, головой качая. — Ведаю, Гавра: другая жизнь тебя поджидает. Не веришь? — Грозно ведунья глаза прищурила и из кадки руку, в соку перемазанную, достала, будто кровью обагренную. — Погляди же: вызрели ягоды огненные — самый сок, самая сладость. Выцежу, наговор шепну да поведу дев хвальских ворожить. Явится скоро Пламя и милость свою явит. И тебе пойти с нами надобно, а пока домой ступай. Не здесь судьба тебя поджидает. Цок-цок.       Протрещав сорокой, смолкла Веда, и как бы не просили ее — не отвечала более. Ушла Гавра ни с чем, под платком кручину свою схоронив, а Веда к работе вернулась. Все руками гроздья ягод огненных давила да приговаривала:       — Чернотой покрытая. Чернотою связанная... Цок. Чернотою вымазанная. Чернотою выбранная... Цок.

***

      Цок-цок. Цок-цок.       То не хвалы радовались, да не сороки-трещотки от задора перекликались. Оголившись по пояс, рубили хвальские юноши дрова. Цок-цок — пел топор, только лишь щепки в стороны разлетались. Цок-цок — ложились поленья на дровницу, под навес ряд к рядку. Ладно молодцы рубили — блестели от жара, будто жеребцы взмыленные, и нехотя удалью щеголяли, с топором играючи управляясь.       Выпрямился Свирид, хвальский сын, чтоб дух перевести. Утер лоб да от щепки вездесущей отряхнулся. Жаркое лето выдалось — не могли нарадоваться хвалы после зим долгих да студеных. Жгло солнце красное, припекая, а того пуще... Взгляды обжигали. Притаились у плетня близстоящего девки хвальские и давай глазеть. То цокнут, то топнут, то из-за плетня выйдут — лишь бы взглянул на них Свирид-красавец.       Слетались к нему девы, будто осы прожорливые на сладость. Не сыскать в племени жениха краше да удалее. Не сыскать в племени жениха желаннее. На охоте Первой Свирид рысь изловил — уж все охотники о том говаривали, все племя о том трещало. Редко такое хвалам удавалось. Лицом мил, волос — злато. Не глуп был Свирид, хвальский сын, да и сердцем добр. Бегали за ним девы хвальские, проходу не давали. Куда б ни пошел Свирид, следом за ним стайка, длинная и гоготливая. Хоть из избы не выходи.       — Притомился, Свиридушка. Запыхался... Зашел бы в гости. Я бы и умыла, и накормила, водой ключевой напоила, — залепетала Мила, едва на плетне не повиснув.       — Воды и из колодца могу испить. В своей избе вымоюсь. В своей избе откушаю.       — Ужели в гости приглашаешь? — засмеялись девы, от мыслей стыдливых зардевшись, да не ответил им Свирид.       Вдруг плеснула невесть откуда вода. Заискрила волной да дев хвальских будто хлыстом щелкнула.       — Кыш, курочки-дурочки, — прикрикнул на дев облитых Глин, следом появившийся. — По домам пошли. А то хворостину возьму да по ногам пройдусь. Нечего без дела сидеть.       — Глин — рожа, что блин, — взвизгнула на него одна из дев хвальских.       — Дурной!       — Чумной! — отозвались другие.       — И на лицо кривой. Ой! — закричала пуще остальных Мила.       Отбросил Глин ведро в сторону и хворостину из-за спины достал. Шутя следом бросился. Быстро разбежались девы, будто пташки от кота разлетелись. Опустел плетень и спокойнее стало.       — Ох, обидел же ты девок хвальских, — рассмеялся Свирид да на друга с благодарностью посмотрел. От такой напасти его Глин избавил. — Заклюют теперь.       — Ха! Я с медведем повстречался — и того не испугался, — шикнул Глин, руки в боки уперев. — Обидел... А они не обидели? Дурной, чумной. Рожа блин. Тьфу! Я и хорош, и пригож. — Прошел Глин, пританцовывая, да вдруг и сник. Уселся он на дровницу сверху и разом кудри взмокшие взъерошил. — Да от меня лишь нос воротят. Даже у Рима невеста есть, да какая! А я?.. Вот скажи, Свирид, почто так? Дураку последнему и то счастье находится, а я один. Вот ты... Тебе до тех девок и дела нет, а все за тобой волочатся. И ведь ладные, статные. Ужели ни одна глаз не радует?       — Глаз-то радуют, да уж никакой жизни от них нет, — ответил Свирид, снова за топор схватившись. Замахнулся, и опять поленья зазвенели, щепкой осыпаясь. — Видят хвальские девы во мне накидку из меха рысьего. Видят охотника во мне ладного, да плечи широкие, а меня самого не видят. Не знают, что на сердце у меня, да и знать не хотят. Жениха удалого им подавай, — вздохнул Свирид да с грустью вдаль посмотрел. — Не с такой жизнь связать хочу, а с той, что иное во мне углядит, Глин. За такой я и сам волочиться буду, да не встречал пока такой.       Прищурился Глин от солнца яркого. На друга посмотрел и, подхватив щепку с земли, в щель меж зубов вставил. Призадумался.       — Чудной ты, Свирид. Сама Всеведущая тебя не разберет. Не даром же рысь на Первой охоте свалил. Привереда! — Вскочил Глин с дровницы да без умысла злого по плечу Свирида хлопнул. — Я б на твоем месте нос не воротил, а то проживешь, как Олло, бирюком. У того хоть гусли-цимбалы есть, а у тебя?       Послышался издалека смех девичий, и оглянулись хвальские сыны. Снова к плетню девы слетаться стали.       — О! Смотри, опять курочки квохчат, — скривился Глин и вдруг голосом высоким пропел: — Свирид-ладушка, буду твоей павушкой...       — Холод тебя дери, — выдохнул Свирид, а Глин, задорно улыбнувшись, ведро с земли прихватил.       — Да не ворчи. Пойду воды наберу, а там дело-то простое! — Запел Глин: — Кудахчат курочки, а умом-то — дурочки. Цып-цып-цыпка, воды на тебя вылью. Сыро-мокренько, убежишь скорехонько. Эгей...

***

Гори-гори ко... Костер трещи. В костре же то... Том судьба свети. Ворожить вы... Выйду я. Правду ты... Ты скажи, Пламя. Цок.

      Хвалы верили...       Породил Солнце дочь свою рыжую, дочь свою огненную — Пламя великую. Сильна была Пламя да таилась — в обличье божественном на глаза редко кому показывалась. Помнила она о силе своей, в пепел все обращающей. Помнила она, как Море едва жизни ее не лишил, как грозился детей первых хвальских сгубить, как увел с собой Матерь-прародительницу. С тех пор пылала Пламя в очагах-кострах, а девой огненной лишь в пору жаркую обращалась. Огнем путь в темноте освещала, теплом согревала да сердца жаром наполняла. Почитали хвалы Пламя, да втихаря, чтобы Море не прознал, не разозлился. Верили хвалы — помогала Пламя хвалам за Лес жизни, к Всеведущей, уйти. От Холода уберегала. Того пуще любила Пламя хвалок, юных да прекрасных, любила танцы их озорные, песни ладные да мечты наивные. Как созревали ягоды огненные, так выходили плясать девы вкруг костра, с неба сошедшего. Испросит хвалка чего, а Пламя, того глядишь, и даст ей испрошенное. Лишь попросить хорошо надобно.

Попрошу же я... Я тайное Тайное Же... Желание. Коль исполнит Пла... Пламя ясное. Будет Радо-Ра... Радость мне.

      Вышли девы хвальские в ночь волшебную, в ночь ворожбы великой, да вкруг ведуньи столпились. Простоволосые, в рубахах да босые. Сжимала каждая в руке лучинушку, и горели те лучины — кружились огоньками-светлячками возле Веды, а та все выглядывала. Кого домой отправит, кого при себе оставит. Все двенадцать дев отсчитывала.       — Мать я расспрашивала: а как, а что. Да не сказала мне ничего. Только лишь, что огонь мне сам все скажет, — шептала Мила, от подруги Корсы ни на шаг не отходя. Все о своих мечтах да грезах рассказывала: — Ох как же сердце-то клокочет. Так бы из груди и выпрыгнуло. Испрошу у Пламя Свирида себе в женихи. Уж и Орфа того же хочет. Как думаешь, кого Пламя послушает?       — Не корова он, чтобы так его испрашивать.       — Ничего ты, Корса, не понимаешь!.. Гляди... — встрепенулась Мила, пальцем в темноту указав, и девы по ее голосу все как одна обернулись. — Это же Гавра-чернушка?       Явилась с лучиной и Гавра, хвальская дочь. Волосами лицо прикрыть старалась, да как ни старайся — не скрыть черноты на лице. Зашептались хвалки, заворчали:       — А ты чего у Пламя просить собралась? Жениха, кривого да рябого?       — Так может чего другого попросить решила. А? Гаврушка-чернушка? Скажи-ка...       Потупила Гавра голову. Едва слезы сдержала. Так бы и бросилась прочь, да вступились за нее Корса и другие девы, кто сердцем добрее вышел. Взяв под руку, к Веде подвели, а Веда так сразу всех и усмирила.       — Дождались, кого ждали. Идти нужно. Цок!       Сжала ведунья в руке серп ритуальный да кувшин с соком ягодным поудобнее перехватила. Пошла Веда вперед. След в след побрели за ней девы хвальские — поплыли лебедушками. Мочила ноженьки роса. Цепляли за подолы рубах ветви, и холод в тела молодые впивался, но терпели хвалки, едва шаг ускоряя. Знали — впереди согреются.       Вывела Веда тропами к ручью. Вылетел за ней рой огоньков-светлячков. Повелела ведунья девам вкруг встать и зашептала на языке тайном:       — Взывают к тебе, о Костра, хвалки молодые. Услышь, Пламя, зов их тихий. Угляди сердца юные. Явись с милостью своей, а немилость в пепел обрати, как было и будет. Цок. Взываю к тебе, Костра. Разожги огонь, как некогда перед Матерью-прародительницей разожгла. Яви, Пламя, хвалам силу да радость. Цок. Взываю к тебе, Костра, я — тень от тени. Тебя, Пламя, о свете прошу. Цок.       Взмахнула ведунья серпом, а как опустила, так будто луч с небес слетел. Вспыхнула искра, да тут же перед Ведой и девами хвальскими огонь разгорелся. Отступили тени, спрятавшись. Шикнуло, рыкнуло, да тут и плясать пламя принялось, языками пестрыми извиваясь. Склонила Веда голову рогатую, а после к девам обратилась:       — Как слепила Матерь-прародительница нас из земли сырой, так обожгла Пламя нас, даровав сердца горячие. Бросьте в огонь лучины, из дома отчего принесенные!       Исполнили девы наказ ведуньи, а Веда того громче заговорила:       — Давным давно, отведала Матерь-прародительница ягод огненных, так и любовь узнала. Испейте и вы сока сладкого, сока дурманного, от Матери матерей нам доставшегося. Сердца раскройте да в пламень посмотрите.       Вцепились в кувшин заветный девы. Обжег сок кровавый губы, все нутро теплом обогрел да туманом-дурманом голову окутал. Заходила земля под ногами, будто змея огромная кольца пустила, и подтолкнула сила потайная вперед. Шагнули хвалки к огню, руки в стороны расставив. Взвился огонь до самого неба и в пляс пустился. За собой поманил, а хвалки послушно танец свой начали, будто огонь извиваясь.       — Пляшите Костре на радость. Цок! Пляшите, как языки огненные! Цок. Пляшите, будто дух один от вас и остался да с огня взгляда не сводите. Цок-цок.

Гори Пламя ясно, Гори Пламя красно. Меня разгляди, Судьбу покажи. Гори Пламя ярко, Гори Пламя жарко. Меня избери, В жены нареки. Гори Пламя Гори. Гори Пламя, Трещи.

      — Мне судьбу покажи. Цок.       — Счастьем надели. Цок.       — Любовь подари. Цок.       — Да от бед утаи. Цок.       Закружились девы в хороводе безумном. Плясали да так, что сама земля на пляс тот отвечала. Шипели языки огненные, искрами дев осыпая. Вдруг взъярилось пламя и дев всех до единой поглотило. Даже вскрикнуть не успели. Одна лишь Веда в тени осталась, с серпом ритуальным обнявшись.       Очутившись в огне, зажмурилась Гавра. О желании сокровенном подумала. Счастья она хотела, да не такого как остальные. Покоя ей хотелось, да что б не обижали без вины. Кружилась голова одурманенная, да видела Гавра вокруг себя свет и языки огненные. Испугалась сперва пламени жгучего, да не жгло то пламя. Ласкало. Теплом кутало. Успокаивало. Вперед Гавра подалась и душою раскрылась.       Приоткрыла она глаза пошире — увидала деву о крылах соколиных. Улыбнулась да исчезла дева в огне, а на месте ее тень зловещая возникла. Горбатая, пятнистая. Из-под патл глазами желтыми сверкнула. Протянула тень руки-лапища, в полной рост выпрямившись, и едва Гавру не сгребла, да неведомая сила в сторону ее оттащила. Будто кто невидимый защитил да обнял.       Растаяло видение страшное. Присмирел костер, к земле припав. А девы хвальские потерянно друг на друга глядеть принялись. Каждая желание испросила. Каждая в огне очутилась. Каждая из огня целехонькой воротилась.       — Корса! — ахнула Мила, да на руку подруги указала. Алел вкруг запястья платок, будто всполох огненный.       Выискала Корса рогатую голову Веды и к ней за советом бросилась:       — Веда... Платок алый на мне Пламя оставила. Ужели прогневала чем? Ничего дурного в огне не увидала.       — Не прогневала, — улыбнулась Веда, в лицо Корсе посмотрев. — До того, как иссохнет месяц, невестой станешь. Цок.       — Ужели Рим свататься придет?!       — Да куда уж там. Труслив больно, — принялись шептаться девы от зависти, да вновь Мила ахнула:       — Ой. Глядите-ка!       Обернулись девы на возглас изумленный. Не только у Корсы на руке платок алый остался. Стояла перед костром Гавра-чернушка ни жива ни мертва, а в руках такой же лоскуток сжимала. Никому более платка такого не досталось.       — Как было и будет, — молвила Веда, к огню благодарно руки протянув. Качнула она головой рогатой, и вновь тени силой наполнились, из углов повыходили. Кончилась на том ворожба девичья.       Притих огонь, искры изрыгнув. Вознесясь, повисли они звездами в небе ночном, а у ручья лишь угли тлеющие остались да надежды со страхами девичьими.