Разговоры верные
30 сентября 2020 г., 15:22
***
Шел Свирид по улице и все нарадоваться не мог: будто позабыли о нем девы хвальские — отстали, в неизведанной стороне схоронившись, да надолго ли? Рассказал ему Глин, что водила ведунья дев к ручью, к кустам ягод огненных. Пили девы сок, а потом плясали у костра. Явилась в огне сама Пламя и вроде как судьбу девам указала. Говорили, что станет Корса вскоре женой Рима — дала ей свое благословение сама Пламя, а боги хвальские коль милостью своей одаривают, так неспроста. Славной девушкой была Корса. Славным был и жених ее Рим, хоть и казался неказистым. Посмеивались над ним Глин и остальные молодчики, в шутку бельчонком обзывая, да вот Свирид с ними не смеялся. Помнил он, как принес Рим целый ворох шкур беличьих с Первой охоты. На становье охотничьем все юнцы тогда враз прыснули, на разный лад над Римом потешаясь. Ведь принес Глин с братом шкуру медведя целого, Свирид рысь на охоте завалил, а Рим лишь на белок сподобился. — Глупцы-юнцы! — окликнул их тогда Ваг, грозно нахмурившись, а кого-то даже по шее потрепал. — Белка юркая. Уж одну поймать мучение, а тут их столько... Прислушался тогда Свирид к словам охотника старого и лишь уверился в том, что прежде чувствовал: правда где-то глубоко скрывается. Сверху — шкурки зверят безобидных, а под ними — терпение да сноровка охотничья. Так и с остальным в жизни было, да не все то вразуметь могли. Говорил Глин, будто еще кого Пламя милостью своей отметила. Все про Гавру какую-то трещал. Не помнил той Гавры Свирид. Говорили, будто пятно у нее черное на все лицо, будто страшнее самого Хвори, оттого из дому лишь поутру ранехонько и выходит. Говорил Глин, из-за нее пуще всего девки хвальские переполошились. Где же видано, что б страшенная девка красавицам нос утерла. — У кого платок тот выкрала? А, Гаврушка-чернушка? Рожей не вышла, решила хитростью свое получить? Послышалась возня неподалеку — Свирид и остановился. Всхлипывал кто-то, да терялись те всхлипы за речами обидными. Жалостливо просил голос девичий перестать, да лишь пуще гурьба смеялась и дразнилась. Осерчал Свирид. Понял: обижают кого. Развернулся да на звук пошел. Обогнул плетень, там и увидал — окружили хвалки деву какую-то. Кидали они над ее головой платок алый в разные стороны, а дева за платком тем металась, будто птица, в силок угодившая. Да все поймать не могла. Толкали ее, а платок вновь на другую сторону по рукам передавали. — У кого украла? — крикнула одна из дев, да подло в спину пихнула. — Небось, когда все на Корсу оглянулись, тут-то ты платок и умызнула! — Отдайте. Не крала! — Гавра-чернушка. — Гавра-врушка, — закричали девы да вдруг смехом злым разразились. — На лице пятно, на душе — клеймо! Растолкал Свирид плотное кольцо обидчиц. Завидав его, оторопели девы, а ту, которую Гаврой обзывали, вдруг под ноги ему повалилась. Увидал ее Свирид. Волосы темные растрепанные на лицо упали. На лице том пятно черное, будто кто ком грязи кинул, да не заметил той грязи Свирид. Увидал глаза зеленые, заплаканные. Плескалась в них обида горючая, да такая, что обожгло Свирида глубоко внутри. Пролетел алый платок над головами, неведомо кем пущенный, да на плечо Свиридово опустился. Отвлекся Свирид от глаз заплаканных, а Гавра побыстрее вскочила да прочь бросилась. Даже слова не успел ей вослед Свирид сказать. — Что творите? — спросил он у дев хвальских, да так сурово, что попятились они от него. — Водила Веда нас к ручью, — выскочила Мила перед ним. — Показывала нас самой Пламя, а та Гавре-чернушке платок дала!.. Чернушку в жены нарекла, а мы-то как? — Дура ты, Мила. И вы тоже, — ответил Свирид. — Воля богов такова. — А может, и не такова. Украла платок Гавра-чернушка. Уж наверняка то. Сердцем чую. — Сердце твое змеиное! Гурьбой да на одну. Стыдно тебе должно быть, Мила. И вам всем. Коль украла бы, уж Веда-то увидела. А так от зависти ядом прыщете, — сказал Свирид. Полыхнул он на дев взглядом гневным да за Гаврой пошел. Зол был из-за несправедливости увиденной-услышанной. От ярости сжимал Свирид в руке платок алый и дивился. Будто грел тот платок жаром нежным, и от жара того вся злоба на нет сходила.***
Троп в лесу много — знал то Свирид, а уж что тропы те спутаться ни с того, ни с сего могут — то каждый хвал, на Первой охоте побывавший, ведал. Сам Лес Стоглазый тропы путает, коль чем ему не угодил, да и выводит, коль нужно. Ой же чудны боги хвальские. Жестоки порой, а порой милостивы нежданно. Вспоминал Свирид о лице Гавры, пока по тропе шел, и думал. И как ее раньше не видел? Скрывалась хорошо, а ведь во всем племени о Гавре-чернушке говаривали. Уж сам Свирид о ней не раз слыхивал. Почто ее Хворь изуродовал, никто не знал, да вот пошептаться о том многие любили. И ведь красива. Красоту, коль есть, не утаишь даже под пятном черным. Убрать пятно, краше Корсы Гавра сделается, да и что в том пятне такого страшного? Ох. Не пятно Гавру уродовало, а молва людская. И ведь сколько боли в глазах ее было, сколько страха. И ведь чем провинилась Гавра-чернушка перед племенем хвальским? Ничего плохого не сотворила, чтобы обиды такие сносить. Свернул Свирид в сторону, рукой ветку рябиновую пригнув. Знал, куда идти нужно. Было у ручья место «меченное». Никто туда не совался, а все из-за Гавры. Вроде облюбовала она себе бережок. Брезговали туда хвалы соваться, а Свирид будто всем на зло решил туда прийти. Зажурчал ручей за кустом ракиты. Пятном черным след на тропке залег, а по тому следу нашел Свирид Гавру. Усевшись на берегу, колени она обнимала и всхлипывала. Тряслась тихонько и лишь изредка стенала. Не сразу услыхала она Свирида — лишь когда ветка под ним хрустнула. — Твое? — спросил он Гавру перепуганную. Протянул Свирид хозяйке платок алый, и, утерев рукавом слезы наскоро, приняла его Гавра. Поумерился страх ее настороженный. С благодарностью на Свирида она взглянула, и обожгла та благодарность, будто взвившийся искрами язычок огненный. Хорошо было у ручья. Укромное место себе Гавра выбрала. Клонились кусты к воде, а древа зеленые бережок сторожили, по кругу обступая. Летали быстрокрылые стрекозы, над водой повисая, а на глади водной качались листья, в золото окрашенные. Уйти б, наверное, надо было, да ничего не сказав, сел Свирид рядом, у самой кромки ручья. Насторожилась Гавра, как зверь дикий, да будто чувствовала — не желают ей зла. Вновь на нее Свирид посмотрел, да не на пятно окаянное, а в глаза заплаканные. Смутилась Гавра. Зардевшись, в платок свой алый вцепилась, словно уберечь отчего ее мог. Отвернулась к ручью, и увидал Свирид часть лица, пятном не тронутую. Прав был — мила лицом Гавра вопреки пятну черному, да вот в племени того не замечали. — Докучают? — спросил Свирид погодя. — И ладно, — шмыгнула Гавра в ответ. — Привычная я. Всю жизнь Рожкой-Гаврошкой кличут. Даже домашние. — Ужели не обидно? — Чего на правду обижаться, — буркнула Гавра. Стыдно ей стало, что кто-то слезы ее увидал, оттого вдруг храброй сталась. Голову вскинувши, смело Свирида спросила: — Али думаешь, я отражения своего не видала? — Коль не обижаешься, так чего убежала? Не ответила Гавра, а Свирид и без ответа все понял. Держалась Гавра стойко, да видно было, как обида лютая внутри клокочет. И ведь одна Гавра против всех, да не только супротив дев завистливых — против молвы людской. Даже дома ее по пятну привечают. Нигде от той молвы не скрыться! — Присмирил бы кто обидчиков твоих, чтоб не смеялись, — выдал Свирид мысль случайную. — И без защитника обойдусь. Мне-то что?.. Любят куриц, а ворону никто не жалует, да вот только не из вороны суп варят. Хоть черна, а живет ворона привольно и не трогает ее кур кудахтанье. Смеются? И ладно! Нет-нет так сама, кого хочет, ворона засмеет. Запылала Гавра, горделиво приосанившись. Высохли ее слезы, и оттого будто краше стала. Понравились Свириду ее речи бойкие и захотелось ему еще чего от Гавры послушать. — Засмеет? — А то. Коль услышишь карканье воронье, так прислушайся. Не каркает — хохочет. Уж я знаю: одного мы с той вороной племени. Знаю я и другое: моя чернота — на лице, а у куриц тех чернота в душе. Вижу то, хоть и не Веда! Аль не веришь? — усмехнулась Гавра и вдруг выдала как на духу: — Вон Мила — от зависти едва не квохчет и из зависти все к Корсе липнет. Так же головой воротит, так же ступать старается, да вот Корсой ей никогда не стать. А Глин? Ходит, девок по углам поджидает, дразнит, обижает, а сам лишь и мечтает, что б хоть одна на него взор обратила. У всех своя чернота. Лишь на кого посмотрю, так тут же ее вижу. И курицы рябыми бывают, и у каждой рябь своя. А на ворону кидаются, потому что легче так своего пятна не замечать. Удивился тем словам Свирид. Ой же права была Гавра! Зависть Милу снедала, одиночество — Глина. Верно Гавра углядела, и отчасти испугался Свирид. Вдруг и у него какая чернота на душе притаилась, о которой он не знал, да другие ведали? Молчала Гавра, исподтишка на него поглядывая, и погодя спросил Свирид, осмелевши: — А во мне, Гавра? Видишь во мне черноту? Вновь она в платок алый вцепилась и боязливо губы прикусила. Словно мыслей своих испугалась, словно обидеть боялась. Ждал Свирид ответа. Не торопил, и погодя так ответила ему Гавра: — Тоска тебя снедает. Дано тебе многое, Свирид, оттого не ценишь этого. Особенного чего-то ждешь, да чего — сам не знаешь. В ожидании том не живешь. Томишься, — выпалила вдруг Гавра и стыдливо прядку за ухо завела. — Прости коль обидела. Такова чернота твоя. Таким тебя увидела. Оторопел Свирид от слов долгожданных, а все равно неожиданных. Будто водой его из ведра окатили. Будто от сна неведомого пробудили. Отвернулся он к ручью и в отражении все увидал, что Гавра ему сказала. И вправду, многое ему боги хвальские даровали — и ловкость, и ум, и стать. Не сгинул он на охоте Первой. Покрыла его плечи шкура рысья, а вместе с ней и слава людская. Многие девы хвальские по нему вздыхали да в невесты набивались, красавцем обзывая. Многие старики его удаль признавали, по уму привечали, а он... Словно томился тем. Не ценил. — Не обидела. Чего на правду обижаться, — ответил Свирид и улыбнулся грустно. Хорошо ему на душе стало. Хоть кто-то ему правду сказал, хоть кто-то в нем его самого углядел, да только Гавра себе устыдилась. — Можно на правду обидеться. Правда та — порой что рана. Лишь тронь — и кровью истечет. Самое больное место та правда. Просто у кого рана спрятана, а у кого на видном месте. У меня — на лице. У тебя... В душе. Качнул Свирид головой. Согласен был и теперь на Гавру искоса поглядывал. Остер был ум ее, да никто того не примечал из-за пятна черного. Ни видали дураки ни сердца доброго, ни красы девичьей. Сверху глядели, а внутрь посмотреть не разумели. — Хотела бы ты, как все быть? Без пятна? Чтобы все тебя привечали? — спросил вдруг Свирид. — Чудные у тебя вопросы. Не избавиться мне от черноты моей. — А коль могла? Задумалась Гавра. — Не нужно мне, чтобы все привечали, а вот нужной кому-то быть хотелось бы, — призналась она, голову потупив. — Хотела я пойти к Веде служить, да не взяла меня ведунья. Когда-то думала в невесты волчьи уйти и Холоду на милость отдаться, да смалодушничала. Забрал Холод Григу, и Весна пришла. Не суждено того... И так прожить можно. И без привечаний тех обойдусь. Буду одна, как было и будет. — Видимо, иначе боги хвальские решили. Говорят, что к замужеству платок алый. Указал Свирид на лоскуток, а Гавра, насупившись, покраснела. Сжала она платок в кулаке да в сторону поглядела. — Ошиблись верно. — Говорит Веда: не ошибаются боги, — сказал Свирид да тоже в сторону отвернулся. Ждали его дома. В избе родной помочь по хозяйству нужно было, да уходить ему совсем не хотелось. Ладно говорила Гавра и на других дев хвальских нисколько не походила. Напрасно обижали ее, и решил Свирид то исправить. Поднялся он, в полный рост выпрямившись, и улыбнулся: — Идти мне пора. А коль обижать кто вздумает, зови меня, Гавра. Вмиг управлюсь. — Защищать удумал? Без тебя как-то обходилась. — Без меня. Да не может быть так, чтобы один кто-то супротив всех и вся оставался. Не должно так. Легче, когда есть кому помочь. Долго Гавра в лицо его вглядывалась. Щурилась едва от света солнечного, средь ветвей блуждавшего, да погодя кивнула. — Хорошо, Свирид. Будь по-твоему. Цок. Распрощались они на том. Ушел Свирид к племени, а Гавра на берегу ручья осталась. Высохли слезы, успокоилось сердце, да на душе отчего-то тепло сделалось. Будто пламя жаром обогрело. Позабылись слова дурные, завистницами брошенные. Думалось о словах добрых, от Свирида услышанных. Глядела Гавра, хвальская дочь, на платок алый, и надежда в ней чаянием неуверенным просыпалась: защитник у нее нежданный появился. Прав Свирид — легче, когда есть кому помочь, а того лучше, когда есть с кем словом добрым обмолвиться.Под пятном-то черным, Углядит кто душу светлую, Чернотой черненную, Чернотою-скверною. Под пятном-то черным, Углядит кто мысли смелые, Чернотой не скрыть-то ведь Сердце верно-верное.
