Черное пятнышко

***

      Металась Гавра, бредом, что огнем, охваченная, а тут и сон тяжелый по рукам да ногам ее повязал. Очутилась Гавра во тьме сумрачной, а из тьмы выросли вкруг нее тени высокие. Загудели, зарычали тени, а вдруг и зацокали по-хвальски:       — Гавра-Чернушка! Цок!       — Гавра-Дурнушка! Цок!       — Ой страшна!       — Ой черна!       И вроде без лиц те тени были, да будто хвалы переговаривались.       Вдруг толкнулась одна тень. Другая Гавру за косу потянула. Третья словом жестоким в самом сердце отозвалась. Затолкались тени. Обступили стеной плотной да и обрушились на Гавру перепуганную.       Слезы по щекам ее побежали. Одна. Одна она против всех всю жизнь свою проживает. Одна, а ведь никому плохого ничего не сделала. Одна хорошего от других не видит. И среди племени, и дома ее чернотой попрекают. И ведь не у кого защиты попросить, не к кому за помощью обратиться... Или же...       Отступили вдруг тени. На плечи руки крепкие легли, а и будто обнял кто. Раскрыла Гавра глаза и Свирида перед собой увидала. Улыбался он, в глаза ей заглядывая. Крепко к себе прижимал, и от объятий его тепло внутри становилось.       Высохли слезы. Посветлело все кругом. Вспомнила Гавра: один Свирид защищать ее решился, один помогать вызвался и пятна ее черного один не убоялся. С улыбкой он на нее посмотрел, а и других по-доброму смотреть заставил. Вспомнилась Гавре ворожба девичья. Вспомнилось, как Страшенная тень к ней руки тянула, да защитил ее кто-то от той тени. Обнял тогда так, как Свирид теперь обнимал, и тепло ей стало. Свирид то был — лишь теперь Гавра то поняла. Как же она запамятовала? Как же позабыла?       Ни слова не сказал Свирид, хвальский сын. Приникнув ко лбу девичьему, поцеловал он нежно и из объятий своих вдруг выпустил. Увидала Гавра, как чернота по лицу его поползла. Сожрала та чернота лицо, под рубаху по шее поползла. Изъела все мясо до кости, а кости в прах обратила. Осыпался Свирид наземь, и закричала Гавра от ужаса.       — Почто кричишь? Али что страшное увидала? — послышался голос звонкий.       Зажмурилась Гавра, хвальская дочь. Светом ее ярким ослепило. Жаром обдало. Где тени прежде были — огонь стеной восстал. Крылья пестрые раскрылись, и искры трескучие посыпались. Вышла из огня дева могучая. Медь в волосах, в глазах — золото, смех — серебро. Плясали полы платья диковинного, будто языки огненные, да всполохи по крыльям соколиным пробегали. Сама Пламя великая перед Гаврой показалась.       — Аль и меня испугалась? Аль не признала? — спросила Пламя, рассмеявшись.       Склонилась перед ней Гавра. И вправду страшно ей сделалось. Не каждому хвалу боги хвальские являются, не с каждым речи ведут да не каждому в глаза заглядывают.       — Прости, Пламя великая! Не гневайся.       Языком цокнув, выпрямилась Гавра и прямо в глаза самой Пламя посмотрела. Улыбнулась та, и будто лучи солнечные Гавру пригрели, будто само солнце приласкало. У сердца горячо вдруг стало, и вытащила Гавра из-под рубашки платок алый, невесть откуда появившийся. Светился платок, цветами разными переливаясь. Плясал, что полы платья огненного.       — Что же ты? — ухмыльнулась Пламя, крыльями хлопнув. — От подарка моего отказываешься. С остальными счастья просила, а теперь от того счастья и бежишь?       Не ответила Гавра. Себе устыдилась. Чуяло сердце: о Свириде Пламя говорила, да только лишь сама себя Гавра не понимала. Путались ее мысли, а вместе с ними и сердце путалось. Тянулось все к Свириду, да будто что и отталкивало. Радостно подле Свирида было, а вдруг и грустно становилось. Не испугался он пятна. Разговоры с ней вел, обходился по-доброму, от обидчиков оберегал, да вдруг сам ее и обидел. Почто не перед племенем свататься решил — постыдился? Сказал, что судьба его пятном отмечена — ужели как и остальные хвалы лишь пятно в ней увидал? А вдруг вовсе посмеяться решил? Как и другие?       Закрылась Гавра руками. Всхлипнула. Крылья подле нее хлопнули, и подошла к ней сама Пламя. Ласково по голове пригладила, а и к себе прижала, будто дите малое.       — Ай же, дети хвальские, дети неразумные! Ай же слезы горькие, слезы пустые. Измучили тебя, а нынче сама себя терзаешь, — сказала Пламя, теплом обволакивая, и от тепла того спокойнее будто стало. — Почто ж ты, хвальская дочь, мучаешься и других мучаешь?       — Страшно мне, Пламя. Больно... — сжалась Гавра от признаний своих. — В груди жжет, колит, а почему — не знаю. Будто сердце из груди выпрыгнуть хочет. Страшно мне!       Отвечала ей Пламя великая:       — Все боятся. Любовь — что огонь. Из искры вспыхнет, а там и обжечь, и дотла спалить может, оттого его и боятся. Да только, коль обуздать то пламя, сама душа греется. Али не радостно тебе, коль сын тот хвальский рядом оказывается? Али твое сердце на его сердце не отзывается? — пригладила Пламя Гавру по щеке черной. — Вижу я, коль в груди хвала огонь-сердце горит. Вижу, как цветы алые стыдом на щеках распускаются. Вижу, как в глазах искры золотые сверкают. Счастье великое, коль любовь в душе хвальской загорается, и несчастье великое, коль пламя красное страданием оборачивается. Вот где страхи твои таятся: думаешь, что не мила ему. Подвоха ищешь! Ужели думаешь, что к немилой сватаются?       — При племени свататься постыдился... — сказала Гавра, а Пламя и рассмеялась:       — А то лишь тебе одной страшно? Знаешь ведь, чья шкура плечи его покрывает. Не для того рысь в чаще лесной скрывается, чтоб глядели на нее все кому не лень.       Призадумалась Гавра. Согласилась. Не по душе Свириду было, когда девки за ним хвальские толпой увивались, а тут все племя вывалило! Да только лишь слова Свирида Гавре припомнились.       — Боюсь, я, Пламя великая, что лишь из-за пятна ко мне посватался!.. Решил, что я рысь какая...       — Ой врешь, хвальская дочь! — осерчала Пламя, огнем затрещав. Взвились косы ее медные, а в глазах будто зарница полыхнула. — Не Мора я Трехликая, а и то ведаю: ищешь ты пятно черное там, где все белым-бело.       — Не ищу! Из жалости он в невесты меня захотел. Пожалеть решил. Добр Свирид сердцем, да не хочу, чтобы жалели меня! А он уж тем более. Оттого еще больнее делается.       Покачала Пламя головой.       — Чернота твоя — бельмо на глазу. Под пятном себя и свое сердце прячешь. Посмотри же, хвальская дочь!       Рассекла Пламя крылом языки огненные, а за ними другие показались, да черные, и в языках тех Свирида Гавра увидала. Стенал он, губы до крови искусывая. Жглось пламя черное, жалило что аспид и в плоть вгрызалось. Мучился Свирид, да так что ни один хвал не утерпел бы. Ронял хвальский сын голову, себя теряя. Кричал, что есть мочи, да вдруг шептал:       — От слова своего не отступлюсь. Как было и будет. Цок!       Ахнула Гавра. Кинулась она к Свириду, да языки черные и ее обожгли. Отступила хвальская дочь. Испугалась.       — От слова своего не отступлюсь...       — Смотри, хвальская дочь! Жрет его чернота твоя, — говорила Пламя великая. — Мучается, а терпит, Свирид, хвальский сын. Не ведаешь ты, что решил он у Хвори тебя выпросить.       — Выпросить? — повторила Гавра испуганно, и кивнула Пламя.       — Делом решил доказать, чего его «жалость» к тебе стоит. Отпустит его, Хворь, как наиграется, а прежде ничего не поделаешь. Больно уж жесток Хворь. Решил все упрямство из Свирида твоего выбить, да как видишь силен хвальский сын духом. Не терпят такое из жалости.       Поглядела Гавра, а и руками себя обхватила. Сжалось сердце девичье в комок да к самому горлу подступило. Кричал Свирид, что зверь раненный. Метался, а никуда от пламени черного подеваться не мог.       — Помоги, Пламя. Прошу! Не хочу я, чтобы из-за меня он мучился! Жаль мне его...       — Ничем тут не поможешь. — Нахмурилась Пламя, а вдруг голову вскинула. — Коли жаль тебе хвальского сына, так рядом постой. Жалеть и издалека можно. Жалость — на словах, любовь — на деле. Коль помочь ему хочешь, так послушай, что сердце твое скажет, и за зовом тем следуй. Коль захочешь, сможешь его страду облегчить, да слишком уж боли ты боишься!       Заныло сердце девичье. Полыхнул платок алый в руке Гавры, а и ускользнул к языкам черным. За собой позвал.       Сжала Гавра кулачок на груди да головой мотнула. Незачем Свириду за нее мучиться! Не за что. Добро он ей сделал, а она теперь ужель в стороне стоять будет? Права Пламя. Любовь в ее сердце зажглась. Испугалась той любви Гавра, испугалась, что больнее прежнего ей сделают, да только теперь видела: того больше Свирид терпит. Утерла хвальская дочь слезы, услышала, что сердце ей верное сказало, а погодя в языки черные бросилась.       Жглись языки лютые. Оттолкнуть пытались, ущипнуть, впиться. Болью жалились, да только пробралась Гавра к Свириду, обняла его и в языках черных вместе с ним исчезла.       — Дети хвальские, дети неразумные, — сказала Пламя да искрами осыпалась.

***

      Очнулась Гавра в избе родной. Криком громким всех перебудила. Всполошились родные. Бросились к лавке, где Гавра почивала, а вдруг и заохали на разный лад:       — Чудо-то какое! — зашептала мать Гавры.       — Цок! — ответил отец, а Гавра и внимание на то не обратила.       Огляделась, вспомнила все. Нащупала она платок алый под покрывалом, выхватила его да будто ошпаренная прочь из избы бросилась. Бежала она к лесу по всему племени, бежала, никого не слушая. Оборачивались на нее хвалы, да все охали, все цокали:       — Что же творится!       — Ужели Хворь смилостивился?       Мчалась Гавра туда, куда платок ее алый тянул. Пробежала она через лесок березовый. Пробежала под дубами высокими. Выбежала на бережок ручья лесного, а там и Веду повстречала. Махнула ведунья рукой и своей дорогой пошла, а Гавра в ручей по взмаху ее бросилась.       Запузырилась юбка алая. Намокли волосы, рубаха к телу прилипла. Под водой пятно светлое примерещилось, и нырнула к тому пятну Гавра, хвальская дочь. Мал был ручей, узок, а вдруг глубже реки полноводной оказался. В глубине привиделся Свирид, и к нему Гавра поплыла. Обняла его под руки. К свету потащила. Тяжело было. Будто сила неведомая ко дну тянула, да пуще прежнего к свету Гавра тянулась. Вынесла она Свирида к берегу да на грудь к нему повалилась.       — Свирид! Свирид... На меня посмотри! На меня взор обрати!       Не дышал Свирид. Бледен, холоден был. Увидала Гавра пиявок черных. Под рубахой окаянные прятались. Все жизнь окаянные выпивали. Со злобой их Гавра в сторону откинула, да земли не успели те пиявки коснуться — прямо в воздухе и истаяли.       Вдруг вылетел платок алый из-за пазухи. Сухой. Горячий. Пал он на лицо Свирида, а и вздулся. Лишь тогда вздохнул Свирид полной грудью. Лишь тогда потеплел, жизнью налившись. Стянула Гавра с его лица платок и ахнула. Увидала она на щеке Свирида пятно черное. Такое же на лице своем носила!       Вдруг глаза Свиридовы раскрылись. Задышал он тяжело. Огляделся в страхе по сторонам, да не найдя, кого искал, успокоился. Пригладила его Гавра по щеке и, признав ее, улыбнулся Свирид.       — Гавра... Думал, не стерплю, а будто лицо твое во тьме черной увидал. Радостно мне стало да так, что боль всякая притупилась, — прошептал он еле слышно. Горе великое в глазах Свиридовых блеснуло, да будто счастлив оттого Свирид стался. С трудом он на земле уселся и в лицо Гавры посмотрел. Щеки своей коснулся. — Правду Хворь сказал... Забрал черноту твою.       Изумилась Гавра от слов услышанных. Не веря, к воде она бросилась, а там показал ей ручей лицо девичье, белое. Исчезло пятно, будто и не бывало его, и поняла все Гавра. Говорила Пламя: решил Свирид ее у Хвори выпросить. Теперь на Свириде чернота ее оказалась. Ужели из-за этого муки страшные вытерпел? Ужели... Разозлилась Гавра:       — Да за что же ты! Да как же... — вспомнила она Свирида в языках черных и, бросившись к нему, обняла крепко. Удивился хвальский сын, да погодя в ответ к себе прижал.       — Не гневайся. Да только решил я забрать пятно твое. Чтобы впредь никто не обижал. Чтобы жить тебе привольнее стало. Ужель плохо сделал?       — Видела я, как мучился ты, — залепетала Гавра, в плечо Свирида уткнувшись. — Показала Пламя. А ничего я поделать не могла. Ни за что страдал.       — Обидел я тебя понапрасну...       — Нет. Сама себя я обидела и тебя заодно. Прости, Свирид. Испугалась я. Думала, сжалился ты надо мной. Думала, за рысь свою принял. А теперь знаю... Знаю, что неправа была. Исстрадался ты почем зря! И с пятном бы я прожила...       Отстранил Свирид от себя Гавру. В глаза зеленые напуганные посмотрел. Краше прежнего Гавра стала, да только не за красоту ее Свирид полюбил. Не за красотой к Хвори ходил. Не за красоту мучения вытерпел. Сказала ему Гавра как-то, что многое он имеет, оттого цену тому не ведает. Знал он теперь тому цену, и коль еще бы все вытерпеть пришлось, и то бы вытерпел.       — Выслушай же меня, Гавра! — сказала Свирид погодя. — Не из жалости я пришел к тебе. Не из жалости с Хворью повстречался. Не из-за пятна черного посватался, а из-за ума твоего острого да сердца нежного. Обидел тебя, так прости. Слова не те сказал — так не со зла. Нынче забрал пятно твое, чтобы поверила ты мне.... Коль и так не веришь, в лицо мое посмотри, — вспыхнул Свирид от стыда, да только знал: уж теперь все что на сердце его сказать нужно. — Хочу я, чтобы не обижали тебя более в племени, а коль обидят, то за тебя я у обидчиков спрошу. Хочу, чтобы не плакала ты от слова грубого. Хочу, чтобы горести не знала. Хочу рядом быть, да все радости и невзгоды твои, чтобы моими были... — осекся Свирид. Губы поджал, а да и выпрямился. — Коль откажешь, так насильничать не стану, но от слов своих не отступлюсь! Слышишь?       Зарделась Гавра. Голову потупила, да исподволь на Свирида посмотрела.       — Вижу.       — Видишь?       Протянула Гавра руку, пригладила волос Свиридов светлый да мокрый, а вдруг и тепло внутри себя почуяла. То сердце ее говорило. То сердце ее к другому сердцу тянулось.       — Видела я тебя в огне на ворожбе у ручья, да не признала. Ведала у огня на гуляньи, что сердцу мил, да испугалась, когда свататься пришел. Спросил ты у родных моих, да у богов хвальских. Спросил у меня. Теперь ответ мой выслушай, — улыбнулась Гавра, а из руки ее платок вдруг взвился.       Пал он на землю. Огнем обернулся. Увидела Гавра в языках щепочку и, не убоявшись, голой рукой лучину тлеющую из огня достала. С радостью на Свирида поглядели, и счастью своему не поверил он. Спохватился. Заметался. Не было у него чарки деревянной, да будто само пламя ему подсказало. Ладонями он воду из ручья зачерпнул. Склонил Свирид голову светлую, и сказала ему тогда Гавра:       — Коль забрал пятно мое, то и меня забирай. Коль полюбил с пятном, то и без пятна люби. Коль от слова в мучениях ужасных не отступился, то и впредь от слова этого не отступайся...       — Не отступлюсь. Как было и будет. Цок!       — Цок! — цокнула лучина, в воду опущенная.       — Цок! — цокнуло пламя, с треском ввысь устремившись.

Ой да быть же мне По любви сосватанной. Чернотой ведомая. С чернотою связанна. Ой да быть же мне По судьбе счастливою. Милой милому Да любимою.