Черное пятнышко

***

Ой, лучина-лучинушка, Ты почто не горишь? Ой, же радость-судьбинушка, Что в окно не стучишь? Приходил жених С чаркой сладкою. Жениху тому Я сосватана. Эх...

      Хвалы верили...       В пору давнюю, в пору темную посватался Море к Матери-прародительнице. Пригнал он к невесте своей воды сладкие да в жены свои потребовал. Не хотела Матерь-прародительница женой его становиться. Не желала того и подруга ее, Пламя великая. У ручья сошлись они с Морем в схватке, и одолел Море противницу свою огненную. Пригрозил он за отказ погибелью всему, в чем дух живой был. Пообещал милость, коль согласится невеста женой обратиться. Так и стала Матерь-прародительница царицей морской.       По подобию тому хвалы поступали. Должно было жениху пронести чарку с водой, из ручья набранной. Должно было перед всем племенем пройти да невесту свою у матушки, у Матери-прародительницы и у Всеведущей испросить. Выходила невеста с лучиной тлеющей, коль согласна была. Выходила с комом земли, коль не мил ей жених оказывался. Выходила да перед всем племенем ответ держала, как было и будет.       Всполошились нынче хвалы, что лес от ветра вздыбленный — перекинул Рим, хвальский сын, через плечо шкуру беличью и пошел через все племя с чаркой резною, деревянною. Знали хвалы, за кем вышел. Знали, а все равно провожать вышли. Дрожали руки Римовы. Все нутро с ног на голову переворачивалось, а добрый кто еще и подначивал:       — Ой же Рим. Вынесет тебе невеста ком глины сухой!       — Ой же Рим. Смотри, избой не ошибись!       — Ой же Рим. Воду не расплескай, а то не затушит Корса лучину свою.       Худо-бедно добрался Рим до избы заветной, а там его уж и поджидали родичи невестовы. Встал Рим посередь двора. Рукавом обтерся, да чуть воду не разлил. Выдохнул и молвил, что сказать жениху должно было:       — Просит хвальский сын себе в жены дочь хвальскую. Просит Рим Корсу прекрасную. Просит у матушки родимой, у Матери-прародительницы, у Всеведущей. Перед хвалами честными просит. Перед невестой заветной голову склоняет.       Смолкнув, зарделся Рим, что небо рассветное, а тут и солнце ясное к нему выплыло — невеста явилась, убранная да принаряженная. Звоном переливчатым каждый шаг ее гремел. Мониста на груди чешуйка к чешуйке серебрилась. Сверкали косы медные, лентами подвязанные, кушак расшитый на талии узорами хвальскими красовался. Горели щеки румянцем стыдливым, а в глазах само счастье плескалось.       Несла Корса лучину тонкую, гордо голову задирая. Вился от лучины дымок — ниточка тонкая. Зашипел тот дымок. Иссяк враз. Опустила Корса лучину в чарку, Римом принесенную, перед всем честным племенем согласие дала и вдруг ахнула. Из рукава девичьего взвился платок алый. Вспыхнул он на глазах у всех и будто искрами ввысь улетел.       — Исполнилось наказание, Пламенем данное. Искрой огнянной благословение свое дала. В любви великой жизнь проживете. Как было и будет. Цок! — сказала Веда жениху и невесте напуганным, и зацокали хвалы хором, радостью сватовство удачное привечая.       — Смотри-ка!       — Гляди-ка!       Ахнули хвалы, обернувшись. Увидали, как еще один жених за невестой идет, а, как пригляделись, так того пуще изумились. Признали они Свирида, хвальского сына.       Покрыв плечи шкурой рысью, нес Свирид чарку с водой, да вот к кому — никто того не ведал. Переполошились девы юные. Кто по домам бросился, а кто закручинился. Прошел Свирид их избы. Знать, не по их душу свататься решил. Знать, не им красавец широкоплечий достанется.       Побрели за Свиридом хвалы, любопытством снедаемые. Все гадали, какой красавице чарка предназначена, да подивились. Встал Свирид перед избой Гавры-Чернушки, потоптался у порога, оглядел племя хвальское и, хоть не принято так было, внутрь прошел.       Не ожидали гостя родичи Гавры, а уж как чарку деревянную с водой да шкуру рысью заприметили, так и вовсе язык проглотили. Спохватилась первой мать Гавры. Растолкала младших детей своих, да повелела сестру им скорехонько привести. Сама запричитала:       — Ой же Свирид! Ой же радость какая! Гавра-то у меня хозяюшка знатная. И прясть умеет, и стряпать. Труда не боится. Все умеет, всему обучена! А на пятно ее не смотри. Уж из-за него слушаться тебя во всем станет. Слова супротив не скажет! Ой же радость. Ой же счастье великое!       Суетилась мать, дочь свою на разный лад нахваливая, а Свирид и не слушал. Тревожно сердце его билось. Суетой мысли спутывались. И будто наяву все, а будто и сон какой. При племени не решился Свирид Гавру сватать, а теперь и родители Гавры ему будто лишние стались. Одну бы ее испросить. С ней одной бы словом обмолвиться, да обычай хвальский иначе велел.       Скрипнула дверь. Шаги послышались. Обернулся Свирид — Гавра пришла. От бега румяная, кучерявая. Глаза огромные, манящие, и, глядя на Гавру, лишь сильнее Свирид в решении в своем убедился. Мила ему невеста! Милее всех в племени и по красоте, и по уму.       Цокнул он и голову наклонил.       — Просит хвальский сын себе в жены дочь хвальскую. Просит Свирид Гавру прекрасную. Просит у матушки, у Матери-прародительницы, у Всеведущей. Перед хвалами честными просит. Перед невестой заветной голову склоняет! — сказал Свирид, а Гавра бледнее мертвого сделалась.       Ни слова не сказала. Ни взглядом, ни жестом мысли своей не выдала. Тихо в избе стало, да всплеснула мать Гавры руками. К печке бросилась. Достала лучину и к огню поднесла. Дымок скорехонько забелел, заклубился.       — Иди, Гаврушка. Иди сюда. Быстрее, а то жениха завидного упустишь!       Посмотрела Гавра на мать сердито, а после на Свирида, будто в лице его что разгадать хотела. Тянула к ней мать лучину тлеющую. Тянул Свирид чарку деревянную. Шумело за окнами племя хвальское, голосами-вскриками переливаясь. Будто лес, будто волны ее со всех сторон окружили. Поглотить норовили, и испугалась, дрогнула Гавра, а от жениха, что от проказы попятилась.       Выбежала она из избы, а на улице хвалы стеной плотной столпились. На нее взоры хвальские обратились. Каждый глядел, каждый на пятно смотрел, каждый ухмылялся. Не стерпела. Не смогла. Рукой закрывшись, бросилась Гавра сломя голову на задворки, за плетень, в поле чистое да к лесу поближе. Насилу нагнал ее Свирид.       — Посмеяться надо мной решил? Всю душу тебе раскрыла, а ты... — закричала Гавра, от слез захлебнувшись. Застенала, на груди кулачок сжавши. Тряслась она вся да на Свирида зло глядела. — Все племя пальцем тыкать будет. «Рожка-Гаврошка в невесты пошла. Рожка-Гаврошка женой красавца стала. Сжалился над ней Свирид, хвальский сын. Сжалился над убогой», — завыла Гавра, что зверь раненный. — Что тебе дурного только сделала! Других тебе девок мало, решил надо мной посмеяться? Пятно на мне! Пятно уродливое!       — Аль не понимаешь, что для меня оно, — сказал Свирид, разозлившись. Вновь на пятно ему указывали. Вновь напугать пытались. Стихла Гавра, к его словам прислушавшись. — Не боюсь его! Понял, я что пятно твое для меня сотворено.       — Для тебя? — капнула слеза девичья. — Решил... Решил, что как та рысь я, пятном отмеченная? — капнула вторая слеза, и побежали ручьи по щекам Гавриным. Выпрямилась она, что струнка, да запылала гневно. — Решил, что судьба твоя — с пятном на лице? А что под пятном тем — и не важно! Ну уж нет. Не пойду за тебя Свирид, хвальский сын. Не пойду! На других девках пятна поищи, авось рысь свою очередную и отыщешь, а меня в покое оставь!       Прокричала те слова Гавра и убежала без оглядки. И хотел было Свирид вслед ей броситься, да вдруг в волос светлый вцепился.       Гадко ему стало от слов услышанных. Гадко ему стало от слов сказанных. Хлестнул себя Свирид по лицу. Ай же дурак стоеросовый, ай же дубина бестолковая. Про пятно сказал, да не о пятне ему говорить нужно было. Ой не о пятне!

Ой, лучина-лучинушка, Ты почто не горишь? Ой, же горе-кручинушка, Ты почто не щадишь? Приходил жених С чаркой сладкою. Слезы горькие лью Не сосватанная. Эх...

***

      Ждал Свирид невесту у ручья на месте меченном. Изнывал, у избы ее выглядывая. Сказать хотел о том, что прежде не сказал по глупости, да не шла к нему Гавра. Говорили, горячной сделалась да на печи и слегла. Позвали Веду в избу. Дала она трав лечебных, наговор на языке тайном прошептала да наказала в покое дочь хвальскую оставить.       Сам не свой Свирид сделался. Посмурнел, посерел, осунулся. Огонь в груди его пылал, да от огня того жглось нутро, болью изматывая. Думал Свирид о Гавре, о словах своих окаянных. Клял себя за слова те глупые. Не желая, зло великое сотворил, а ведь добра хотел и себе, и Гавре. Ай, дурак. Не сказал, что милее она ему всех девок хвальских. Да не из-за пятна! За ум мудрый да язык острый, за глаза зеленые да волос кудрявый. За то, какая есть, а не за пятно то черное. Ай дурак! И ведь просила Гавра, чтоб с невестой своей он добрым был, да вот чем добро его и обернулось. И ведь говорила, что жалость не любовь, что горше жалость всего на свете, а будто жалостью ненавистной любовь Свирида показалась. А ведь любил! А ведь души не чаял.       Клял Свирид и себя, и пятно черное. Виноват. Виноват был, и вина его, что пятном душу чернила! И ведь что не скажет теперь Гавре, да не поверит она ни единому слову его. Сам мосточек выстроил, сам и поломал сватовством постыдным. Дурак. И почто только о пятне том сказать решил.       Кабы не было того пятна, не страдала бы Гавра. Кабы не было пятна, не боялась хвалов да жила как остальные девы хвальские. Кабы не было пятна, по-иному бы все было. Не зверьком загнанным, а рысью гордой бы Гавра ступала. Нет от пятна того счастья, лишь несчастье горькое. Кабы не было его! Кабы сгинуло!       Думал Свирид, хвальский сын, как исправить все. Не помочь словами, лишь делом добрым дело злое кроется. Захотел он Гавру от пятна избавить. Два дня не ел да не пил толком Свирид. Два дня думал. Два дня сна не знал, а на третий день к Веде пошел.       Вышел Свирид в ночи непроглядной, чтобы никто его не приметил. Околицами к дому ведуньи пробрался, явился перед ней и в тени ее рогатой пополам согнулся.       — Свирид, Свирид... — цокнула Веда языком на гостя, над травами сухими хлопоча. — Не далась тебе невеста. Гордая, хворью тронутая. Людской молвой измучена. Не верит счастью своему. Бежит без оглядки. Гляжу, и сам горем мучаешься, будто умер кто.       Вздохнул Свирид да плечи свои широкие ссутулил.       — Помоги мне, Веда. Что хочешь, сделаю, — попросил он, головы не поднимая.       — Али хочешь приворожить невесту строптивую? — Взяла Веда цвет сухой да Свириду его показала. — Не любит ни Всеведущая, ни Матерь-прародительница, коль чья-то воля над чужой волей насильничает, да могу то сделать.       — Нет, — отвечал Свирид, хвальский сын. — Не того желаю.       — Али хочешь, отворожить смогу? Забудешь, будто не знал никогда. Ни боли не будет, ни грусти-печали.       — Не того желаю, Веда. — Помотал Свирид головой да пуще прежнего взмолился: — Хочу я Гавру от напасти проклятой избавить. Чтобы не обижал ее никто боле. Чтобы Чернушкой не клеймил да по-хвальски привечал. Хочу, чтобы не стало пятна на лице ее!       — Цок. А ты? — спросила Ведунья, травами прошелестев. — Ужели себе ничего не желаешь?       — Желал я добра, да зло учинил.       — Учинил, — цокнула Веда, глаза сощурив. — Себе того добра желал. Лишь свое сердце послушал. Подумай, Свирид, на что пойти собираешься. Побоялся ты перед племенем Гавру сватать, а тут на такое дело решился!       Устыдился Свирид от слов ведуньи прозорливой. Правду Веда говорила: испугался, не по обычаю посватался. Ужели страх его Гавра разглядела? Ужели потому словам не поверила? Вспыхнул от стыда Свирид, и лишь крепче решение его сделалось. Коль сведет пятно — так увидят все хвалы да Гавра, чего его любовь стоит!       — Потому и хочу. Ужели, Веда, плохо ей без пятна будет?       — Хорошо. Цок, — ответила ведунья, на Свирида покосившись. — Да коль чего хочешь, так взамен нужно что-то давать!       — Себя отдам, коль потребуется, а не станет пятна у Гавры!       Прогремели слова Свиридовы, в каждом углу гулко отозвавшись. Цокнула Веда — услыхали те слова силы потайные. Покачала ведунья головой да веточку полыни сухой в руках перетерла. Строго она на Свирида посмотрела, да тут скрипнуло что-то за спиной у нее. Вытянулась тень ведуньи до самого потолка, вширь разрослась, да рогами по потолку заскреблась. Залило глаза ведуньи молоком белым, и тремя голосами разными она Свириду ответила:       — Ведаю! Сердце чистое.       — Ведаю! Сердце храброе.       — Ведаю! Жертву страшную!       — Ведаю, кто пятно свести может. Страшен тот, кто пятно на Гавру твою наложил.       — Страшен и жесток, как все дети Смерти Всеведущей.       — Страшен, как каждый из ее отроков! Не сдюжишь, пропадешь!       — Коль пропадешь, не сдюжишь!       — Пропадешь.       Окружила тень Свирида. Потемнело в избе. Холодом обдало лютым, и в темноте три головы примерещились. Не отступил Свирид, хоть и страшно ему сделалось. Сжал руку в кулак и снова повторил:       — Хочу я добро Гавре сделать! Хочу, чтобы исчезло пятно черное, окаянное. Себя в обмен предлагаю. Цок! И от слова своего не отступлюсь.       Рассеялась тьма, по углам попрятавшись. Развеялся холод, будто и не было его. Стала Веда прежней и покорно тени своей поклонилась. Вновь полынь в руках ведуньи зашумела, терпкостью в горле отозвавшись. Молвила Веда:       — Помогу я тебе, да послушай хвальский сын. Хворь на Гавру твою пятно наложил. Лишь он его извести и сможет. Разрешила мне Смерть Всеведущая тебя до сына своего спровадить. Помогу тебе с ним встретиться, да как дальше дело пойдет — от тебя зависеть будет.       Кивнул Свирид. В пояс поклонился, а дух-то страхом и кольнуло. Перед самим Хворью просить собирался.       — Со мной пойдешь да от племени подальше. Назад не смотри! — учила его Веда уму-разуму. — Обернешься — назад не воротишься. От слова отступишься: Гавру не спасешь и себя погубишь. Помни, хвальский сын: не смотри в глаза тому, кого увидишь. Кто богам в глаза смотрит — тот саму душу им раскрывает, а тогда испытывают боги сильнее да злее. Силен Хворь! Вторым он после Холода из утробы материнской вышел.       Цокнула Веда языком. Цокнул и Свирид по-хвальски. Прихватила Веда со стола серп серебряный да повелела за ней след в след ступать.       Как из избы вышли, сгустилась ночь кругом непроглядным. Пеленой черной все племя, все избы укрыла. Не видел Свирид, куда идет. Не ведал, какой стороны держится, а будто и шептал кто ему в уши — обернуться велел. То завоет рядом, то застонет, то плеча кто-то тихо коснется, но терпел Свирид. Не оборачивался. Помнил, ради кого в путь страшный сподобился. Помнил, на какое дело решился.       Дошли они до стены высокой. Заохала Веда, да вперед пошла через стену. Свирид — за ней след в след. Колола та стена, будто иглами еловыми. Не пускала, за рубаху тянула, кожу царапала, волос цепляла, да будто вытолкнуть назад пыталась. Слышал Свирид треск и цокот. Слушал, как крылья поблизости чьи-то хлопали.       На полянку светлую Свирид и Веда ступили. Дерево высокое, раскидистое перед ними предстало. Слетались к его ветвям сороки громогласные, а закрыл Свирид очи — не стало дерева. Болото гнусное раскинулось. Стояла вода тухлая, недвижная. Ни живого, ни мертвого на том болоте не было. Лишь огоньки потерянные блуждали.       Поклонилась Веда водам мутным. Взмахнула серпом своим серебряным, цокнула по-хвальски и закричала:       — Зовет тебя хвальский сын, о Вельз! Приди к нему, Хворь склизкий. Просьбу его выслушай, исполни, коль можешь, да не гневайся, что потревожили. Цок.       Едва молвила то Веда, забурлили воды темные. Закружились огоньки золотые да осветили тень, из воды показавшуюся. Огромна та тень была. Лапища черные, хвост из-за спины лягушачий показался. В пятнах и руки, и ноги были, и лицо — что у утопленника зеленого. Раскрылись веки складчатые. Вспыхнули глаза желтые, лягушачьи. Повеяло на Свирида смрадом нестерпимым, и едва не позабыл он наказ Веды. Вспомнив, опустил Свирид голову, чтобы в глаза Хвори не глядеть.       — Ух... Ах! Духом хвальским веет-с-с-с. Духом сладким, духом нежным, — проскрипел Вельз, что карга болотная. — Давно ко мне хвалы не хаживали, давно не звали. Кто пришел? Почто пришел?       Поклонившись, отступила Веда в сторону. Понял Свирид — его черед говорить настал.       — Свирид, хвальский сын, пришел тебя просить, — прокричал он над болотом смрадным. — Чтобы излечил ты Гавру, хвальскую дочь. От рождения на лице ее пятно тобой оставлено. Избавь ее от пятна того черного. Смилуйся, Хворь великий. Добром отплачу.       Шикнул Хворь. На кочку болотную вылез да по-жабьи уселся. Застрекотал. Пузырем шею раздул да лапищу чернющую вперед вытянул.       — Ближе, хвальский сын. Ближе. Аль боишься, что с собой утяну? Сам позвал, а теперь нос воротишь?       Шагнул Свирид вперед, а будто за грудки его сила неведомая ухватила. Над землей его подняло и понесло над водами болотными к самому Хвори. Лапой своей сгреб Вельз Свирида. Принюхался, а тут огоньки золотые со всех сторон налетели.       — С-с-с... Полнится племя хвальское желаниями, да вот взамен ничего не дают. И скажи-ка, чего понапрасну силушку растрачивать? Больно нужно мне пятна всякие сводить. Куда его девать прикажешь? — квакнул Хворь и Свирида что щенка за шкирку тряхнул. — Хм-хм-хм! Пришел храбрец, сопливый юнец. Так послушай, хвальский сын: лишь болью то пятно свести можно. Болью свирепой... Да на кого-то пятно черное перевесть нужно. Само никуда не денется.       — На меня переведи. На меня боль обрати, — ответил Свирид, от огоньков золотых отмахнувшись.       — Ой же горазд словами раскидываться! Да только мясо у хвалов дюже нежное, дюже сладкое. Кости хлипкие, а дух трусливый. Не ведаешь, что тебя ожидает, вот и храбришься, хвальский сын, понапрасну. Как сожму тебя в руках своих, так вся храбрость и кончится!       — Не храбрюсь! — сказал Свирид, зубы стиснув. Не щенок он был и не трус! В глаза Хвори Свирид посмотрел и прокричал громче прежнего: — Что хочешь сделаю, коль желание исполнишь! Что хочешь выдержу! На меня всю боль переведи, на меня пятно поставь. Слово даю и от слова своего не отступлюсь. Как было и будет. Цок.       — Бахвалишьс-с-ся, хвальский сын, — оскалился Хворь. Пасть раскрыл. Пахнуло на Свирида дыханием мертвенным, аж кровь в жилах застыла. — Не ведаешь, с кем связался. А если всю хворь на тебя обрушу, что на свете белом имеется, а если искалечу? Ужели выдержишь?       — От слова своего не отступлюсь. Как было и будет. Цок! — прокричал Свирид, в крике весь страх свой скрывая.       — А если жизни лишишься? И все за дочь ту хвальскую?       — От слова своего не отступлюсь. Как было и будет. Цок.       — Смотри, хвальский сын, — поднялся Хворь, в полный рост вытянувшись, да Свирида покрепче ухватил. — Коль не сдюжишь, с собой утащу. А там и дочери той хвальской достанется. Коль не выдержишь, обоих сгублю! Обоих изведу! Чтобы знали хвалы, как попросту богов беспокоить.       Обхватили лапища черные голову Свиридову. Впились когти в кожу, и закричал Свирид неистово. Боль его сильная пронзила от головы до пят, и в глазах потемнело. Засмеялся Хворь. Протянул он руку когтистую, и сквозь Свирида лапища прошла. Все нутро от лапы той передернуло. Все нутро от лапы перевернулось. Косточки захрустели да вывернулись. Кровь забурлила, и будто сердце на куски посыпалось. Сжал Свирид зубы, да пуще того Хворь его испытывать принялся. Вонзился зубищами в плоть. Отщипнул кусок мяса хвальского, и закричал Свирид. Загоготал над ним Хворь, приговаривая:       — Не сдюжишь, хвальский сын! Не сдюжишь. Обоих изведу! Обоих утащу!