Леди Нового Камелота

— Ты правда его убил? У Аристотеля — Ари, как зовут его среди родни и друзей и как в конце концов начинает называть Джеки — прорезанное глубокими морщинами тяжелое лицо. В смерти оно еще тяжелее, словно все грехи мира тянут его вниз и вниз. Легкая тряска, словно автомобиль катится по гравийке. Джеки бросает взгляд в иллюминатор: все залито синевой, едва разделенной на морскую и небесную. Частный самолет везет тело на Скорпиос: Ари хотел упокоиться рядом с сыном. Скорпиос — еще недавно безволосый окаменелый пасынок большой земли. Теперь он густо покрыт зеленью, очерчен тонкой песчаной линией, за которой простирается Ионическое море — такое прозрачное и безмятежное, что порой кажется, будто яхты скользят по воздуху. Скорпиос отсыпан чужим песком и засажен чужими деревьями: двести видов, представление Ари о рае небесном. Миллиарды дают почувствовать себя богом хотя бы на время земной жизни. Джеки сидит рядом с гробом. Ни сокрушительного горя, как после смерти Джона. Ни свирепой жажды жизни, как после смерти Бобби. В голове всплывают газетные статьи: фотографии, на которых двое людей всегда поодаль и смотрят в противоположные стороны. Отяжелевшее лицо Ари, мешки под глазами, спрятанные за оправой очков, неизменная сигара. Это из-за него Джеки пристрастилась к курению и теперь выкуривает по три пачки в день — Джон-Джон порой вырывает у нее из рук сигареты и получает подзатыльник. Выходя замуж за Ари, она еще чувствовала ладони Бобби на своих бедрах. Когда они обменивались поцелуем, она чувствовала губы Джона на своих губах. Скорпиос опирается на дно морское, яхта «Кристина» пребывает в нигде, хвастается кносскими мозаиками чайкам и бакланам. На «Кристине» все и началось. На белоснежной, длинной, словно ладья викингов, закаленной водами Северного Ледовитого океана, воинственной красавице, которая сбросила латы, отреклась от пушек и нарядилась светской львицей. На «Кристине» Джеки ощущала себя в плавучей крепости. Говорят, Ари был одержим с первого дня, с того самого времени, когда Джеки пряталась в нигде, переживая никчемность собственного тела, смерть новорожденного сына, слезы Джона, виденные всем миром. Она помнит, хотя мечтает забыть, как однажды проснулась голой на белых простынях, как бросилась после этого к Джону, готовая изваляться в золе в знак покаяния. А он принял ее так, словно ничего естественнее, чем женщина, которая несколько месяцев пряталась на яхте в компании другого мужчины, нет на свете. Она никогда не спрашивала, как — с кем — он провел эти месяцы. Всегда есть вторая женщина. Неповергаемый золотой телец всего Голливуда, примерная католичка, теперь — гречанка с лепным лицом, тезка Богоматери с черными трагическими глазами и точеными плечами. Она еле может дышать, и ее гибкое горло уже не вмещает четыре голоса — едва-едва один. Джеки смахнула ее со своего пути — ферзь всегда берет пешку — но ни одну из вторых женщин она не смогла победить окончательно. Золотому тельцу поклоняются, примерную католичку и ее посмертное дитя чтят, четыре голоса в горле одной гречанки переживут тысячи записей… По совести, это она должна сидеть здесь и ощущать мелкую тряску турбулентности, бог знает откуда взявшуюся в чистейшем небе. По совести, это она должна была провести рядом с Ари последние дни в красно-белом здании Американского госпиталя Парижа. И сидела бы, будь поумнее. Или не сидела, но не превратилась бы в обманутую жертву. Как будто Ари был достаточно убедителен, чтобы гречанка передумала рожать. Чем он ей угрожал — что бросит? Все равно бросил в итоге. Дура, думает Джеки, заслужила остаться ни с чем. Уж я-то позаботилась бы, чтобы твой ребенок родился живой и здоровый, Роберт Фрэнсис Кеннеди, пусть бы пресса меня заживо сожрала, только ты мне этого шанса не дал… — Ты правда его убил? — шепчет она. — Самолет начинает снижение, мэм, — с сильным акцентом говорит одетая в черное стюардесса. — Пожалуйста, пристегнитесь. Джеки кивает. Теперь никто не убивает ради женщин, эти времена прошли, если вообще были; но слухи о причастности Ари к смерти Бобби просачиваются, кажется, сквозь саму землю — в Манхэттене, в Нью-Джерси, в Афинах, в Париже, на Скорпиосе; всплывают со дна морского рядом с «Кристиной». Ни одна резиденция Онассисов, никакая охрана не способна их остановить. Слухам не ограничить вход и выход, не устроить отбор по красоте мысли и слога. Джеки запирается в своих комнатах и пьет — так, что испуганная Каролина вызывает врача, но это всего лишь отравление. «Джеки О снова вдова» — вот что кричат газетные заголовки. Джеки О — самое приличное из ее прозвищ; кое-кто, не стесняясь, именует ее трофеем Онассиса. Стоимость трофейной жены резко падает в глазах дельца. Ари не делает ничего, когда снимки папарацци утекают в прессу. Ее подтянутое тело с маленькой аккуратной грудью совсем не подходит матери двоих детей — пятерых, считая бедную Арабеллу, несчастного Патрика и того, нерожденного. Джеки делает вид, что ничего не случилось. Бобби, ее верный рыцарь, разнес бы издания до фундамента, а фотографы не нашли бы работу до смерти. Джон со свойственной ему королевской щедростью духа не обратил бы внимания на подобные выходки — а Джеки утащил бы в спальню, разумеется. Фотографы потом тоже не нашли бы работу — впрочем, при Джоне издания бы не осмелились выпустить это в печать. Порой братья сливаются в ее сознании в одного безупречного, принадлежащего только ей одной Роберта Джона. В воспоминаниях их голоса звучат одинаково, а слова, сказанные одним, принадлежат другому. — Ты их убил? — глухо спрашивает она у трупа. Ари хранит свои тайны. Его легко вообразить убийцей — в том все и дело. Газетчики смакуют ее траурные платья. Делят миллионы Онассиса между вдовой и единственной наследницей, которая открыто презирает вдову. Кое-кто потрясает греческими законами и бьется в экстазе от мысли, что предательница прогадала и уйдет ни с чем. После смерти Джона в Белом Доме уже третий хозяин, первые леди преображают его каждая в меру своей безвкусицы, пытаются изгнать призраков Кеннеди из всех углов и щелей, вытравливают из-за каждой портьеры; но что дозволено стране, вдова президента позволить себе не может. Им подавай самоотверженную скорбную статую, воплощение Штатов, которые они потеряли... Лицемеры. Пусть визжат и раздают клички. Каролина и Джон-Джон, два ее главных, последних сокровища, живы; этого довольно. Она никогда не была более самоотверженной, чем когда спрятала их от всего мира среди оливковых деревьев и античных развалин. — Я не хочу уезжать из Греции, — канючит Каролина. — Мама, давай останемся… Загорелый длинноногий Джон-Джон стойко молчит, но всем своим видом выражает согласие с сестрой. Они оба мало что помнят о жизни в Белом Доме, об отце, о торжественном траурном марше, в котором они вышагивали рядом с матерью и впереди всех. Выжившие, с грустью думает Джеки. Возможно, потому что они пошли в нее: черноволосые, смуглые, с широко расставленными глазами. Оба смотрят смело, как Джон, и улыбаются во все зубы, как истинные Кеннеди. Рано или поздно они захотят этими самыми зубами откусить от жизни изрядный кусок, рано или поздно в них возобладает жажда власти. Такова природа клана Кеннеди, и Джеки придется вернуть обоих. Каролине и Джон-Джону нет и двадцати. Рано объявлять их выжившими. Мысль жестока и проста, но Джеки содрогается, потому что это вообще пришло ей в голову. А она, как полагается Гвиневре, пережила Артура, и Ланселота, и Камелот. И Мордреда — вот кем был в ее жизни Аристотель Сократ Онассис. Глаза у Джеффри Арчера умные и усталые, что удивительно в таком возрасте — Джеки вспоминает себя, слегка безумную, слегка пьяную от желания, которое внушал ей Бобби, само его присутствие, — но смотрят цепко и с уважением. В редакторском кабинете Viking Press просторно и аскетично, ничто не указывает, что хозяйка здесь — вдова президента и миллиардера. Джеки указывает сама на себя. — Миссис Онассис… или лучше называть вас миссис Кеннеди? Джеки чуть морщится. И этот туда же. — Можете называть меня Джеки. — Происхождение и воспитание не позволят мне подобную вольность. Ах, да, британский барон. — Тогда можете называть меня миссис Джеки О. — Это чересчур… газетно. Джеки постукивает ручкой по стопке бумаг. — Леди Джеки вы меня называть не можете. — К сожалению. Премилая лесть. Джеки вспоминает встречу с королевой Великобритании Елизаветой. — В таком случае для первого раза — миссис Кеннеди, а в последующем — мэм. Арчер улыбается. Британский подданный не может не уловить подтекста. Они препирались по вопросам вежливости достаточно долго, чтобы можно было перейти к сути дела. — Вы литературная звезда, мистер Арчер. — Я очень нуждался в деньгах, мэм. Чертовски хороший ответ. Джеки смеется. — Вы отлично притворяетесь человеком, который знает, как устроен бизнес. А притвориться человеком, который знает, как устроена политика — американская политика — вы можете? — Хотите, чтобы я написал роман о политике? Джеки улыбается, не показывая зубов. Джек говорил, что это улыбка сфинкса, Бобби — улыбка Гвиневры. Ари ее ненавидел и объявил своим личным врагом. — О Камелоте.