Леди Нового Камелота

Подумать только — она упала с лошади. Да еще в годовщину смерти Джона. Ох, Джон, как можно быть таким мстительным, разве я мало по тебе убивалась, разве тридцать лет спустя все еще нужно проливать слезы... Последний раз она падала с лошади в десять лет, и мать, насмотревшись «Унесенных ветром», перепугалась до судорог. Созвала целый консилиум, еще один консилиум, лишь бы убедиться: ее драгоценная девочка осталась невредима. Джеки лежит на земле, прохудившиеся багряные кроны буков слегка покачиваются между ней и ясным, чуть вылинявшим осенним небом. Она смеется — это так нелепо! Тебе не двадцать лет, моя сладкая, чтобы выбирать такую норовистую лошадь! От смеха становится больно, Джеки стонет и снова смеется. Она здорово ушибла бедро, подняться бы теперь самой... Чудесный день для охоты, когда еще будет такой же ясный и теплый ноябрь — и надо же было ей не удержаться в седле. Вдалеке лают фоксхаунды, им вторят поднятые лисы, трещит высохшая трава. Tally-ho, кричат охотники, tally-ho (1)! На мгновение Джеки забывает о падении, о боли в месте ушиба и растворяется в звуках охоты, в сухих обедненных запахах, в полусмытых красках природы... Для того-то она и придумала Уэксфорд и дюйм за дюймом воплощала задумку — семейное убежище только для Кеннеди, чтобы мчаться через поля верхом, слушать собачий лай, дышать всеми временами года... Джон не был в восторге от Уэксфорда. Он здесь почти и не жил. Эта мысль заставляет ее пошевелиться. — Жаклин! — издалека, а потом все ближе кричит Морис. Последний любовник, самый преданный друг. Слабость, которую нация ей простила — в отличие от Онассиса. — Жаклин! Господи, что случилось? Ты цела? Она почти скрипит, пытаясь сесть; Морис уже спешился, уже рядом, уже поднимает ее, бережно стряхивает травинки и песок с ее щегольской охотничьей куртки, сыплет укорами и утешениями, клянется пристрелить чертову кобылу. От волнения в его речи слышнее французский акцент. Джеки со вздохом гладит его по щеке — лошади для меня не опасны, говорит на его родном языке, только люди, оставь бедняжку, она и так перепугалась... — Я немедленно отвезу тебя к врачу, — заявляет Морис, сколько бы она ни повторяла, что ничего не сломала и не отбила при падении. Хуже Джанет Ли, честное слово. *** Диагноз — лимфома — все равно что глухая стена, на которую она с маху налетела в разгар жизни. Ни скола, ни выбоины, ни единого строительного шва, в котором можно было бы расковырять лазейку... — Ты уверена в своих врачах?! — через океан кричит ее прекрасная малышка Ли Радзивилл, и Джеки кажется, что она слышит, как сотрясаются невидимые линии связи, переброшенные между континентами. — Ты должна прилететь в Европу, сестричка, слышишь меня? Это слишком серьезно, чтобы полагаться на единственное мнение! Джеки, я найду лучшие клиники! Врачи дают хороший прогноз, но кому как не Джеки знать: это конец. Врачи ничего не смогли сделать для Беллы, для Пэдди, для Джона, для Бобби, и Джеки просто встанет в вереницу мертвых Кеннеди — не по крови, так по одному из имен. Она отпускает вожжи и позволяет всему идти своим чередом. *** Она сидит прямо на камнях, припорошенных снегом, обнимает колени и смотрит на надгробия, на вечный огонь. Две грубые плиты, похожие на расколотый мельничный круг, над ними стелется язык полупрозрачного пламени, в нагретом воздухе вокруг трепещут нагие черные стволы деревьев, дрожат гранитные границы мемориала. Чуть дальше белый веер одинаковых мраморных плит раскрыт над белым покрывалом, под которым до весны спрятан зеленый ковер. Арлингтонское кладбище тихо, как полагается кладбищу, мертвые спят, немногие живые скорбят молча, уважая их сон. Сегодня Джеки здесь как частное лицо — то-то папарацци порадуются, если поймают ее. Она переводит взгляд с плиты на плиту. Джон, Белла, Пэдди. Две даты на маленьких плитах — августовские; как же Джеки ненавидит август, куда сильнее ноября. Белла, правда, лежит безымянной: даже всесильному Джону Кеннеди было не под силу уговорить священника окрестить мертворожденную дочь. А ведь она до последнего чувствовала, как Белла бьется за жизнь в ее чреве. Джеки шепотом зовет: Белла, Белла... Время исчезает. Сколько было потрачено усилий на этот мемориал. Семьдесят шесть страниц — и это только концепция, а смета, а строительные бригады, а тяжбы с администрацией, а переговоры с правительством... Какого черта, Джеки, выругался тогда Бобби (правда, он куда жестче выругался), может, еще Папе напишешь, чтобы причислил моего брата к лику святых? Ох, как она тогда взъелась на Бобби! А что в итоге? Нужен он тебе, этот вечный огонь, а, Джон? Он нужен нам, живым. И ей, Джеки, скоро перестанет быть нужным. Тем, кто был свидетелем твоей жизни, он напоминал о твоей кипучей энергии, о красноречии, о преданности стране. О чем он напоминает новым поколениям? Даже твои внуки не могут изобразить достаточную скорбь, когда их приводят сюда по поводу и без, чтобы запечатлеть для первых полос под выспренными заголовками. Зачем только Кэролайн это позволяет. Ее мысли блуждают как будто бы по своей воле, Джеки не выбирает направления, не выбирает событие или место. В белоснежном Капитолии теперь совсем другие люди, совсем другие лица, никто не заботится о ее Розовом саде, никому не интересны ее ботанические изыски, никто не собирает антиквариат по всей стране... Она говорила тем людям правильные слова на правильных встречах, а люди светили благословением самой Жаклин Кеннеди во всех печатных издания, до которых только дотянулись. Потом шли на поклон к могиле Джона Кеннеди, будто без этого ритуала их до инаугурации не допустят. Ты достопримечательность, Джон, и мой Розовый сад тоже. Она достает из кармана сигарету, делает затяжку. Имена Джона, Беллы («Дочь, август 1956»), Пэдди тают в дыму. Наверное, она никогда не откажется от мечты о том, какими бы выросли ее мертвые дети — и тот, самый первый, потерянный слишком рано, чтобы можно было установить пол; так и будет мысленно брать их за руки. Это единственная мечта, которая останется с ней до последнего вздоха, а потом она просто возьмет всех троих за руки — не окоченевшие, синюшные, а теплые детские ручонки в перевязочках — навсегда. Патетично. Пафосно. В духе молодой Джеки. Сигарета в ее пальцах дрожит. Дымовая завеса между Джеки и ее драгоценными покойниками колышется. — Мама! — возмущенно кричит Джон-Джон. Видно, устал терпеливо ждать, пока мать насидится у отцовской могилы. — Ты же обещала Кэрол, что бросишь! Все твое курево проклятое! Распроклятое курево, с которым ты никак не могла расстаться! Он выхватывает у нее из рук сигарету, яростно топчет ее, буравит носком ботинка снег до самой плиты. Безуспешно и ту пытается пробуравить. Джеки вздыхает, берет из пачки новую сигарету. — Что, и последнюю радость у матери отнимешь? — И это мне говорит родная мать! — Джон-Джон свирепеет и становится очень похож на отца. — Тебе же сказали: никаких сигарет, ты нарочно? Ты разве не слышала, что курение снижает эффективность лечения? — Джонни, ты кричишь так, будто лечение хотя бы раз показало эффективность. — Она пожимает плечами. — Пока что я только вижу, как отражение в зеркале становится все отвратительнее. Они долго молчат; Джеки курит, Джон-Джон прикуривает сигарету от материнской. Если сейчас скажет, что она переносит все слишком легкомысленно или слишком мужественно, Джеки даст ему подзатыльник. — Не сиди на снегу, ма, — наконец в отчаянии говорит он, и Джеки улыбается. Черта с два вам любовь с Морисом Темпелсманом, Джон Кеннеди-младший — вот ее третий самый главный мужчина. Такой красивый, Пресвятая Богоматерь, неужели у нее такой красивый сын? Джеки поднимается на ноги, обнимает его — высоченного в отца — за шею, привлекает к себе, нежно-нежно целует за ухом. Такая радость быть нежной к кому-то. Такая радость просто отдать эту нежность. Почему ей понадобилась целая жизнь, чтобы это понять? — Подойдем к дяде Бобби? — предлагает Джон-Джон. Джеки не может ни отказаться, ни согласиться. Она долго не решается взглянуть на могилу Бобби. С самых похорон она так и не посмела к нему прийти по-настоящему. Эта потеря до сих пор болит в ней, так болит — может, потому что Джеки до сих пор чувствует вину. В конце концов она поднимает глаза, ей сводит брови при взгляде на надгробие — чуть в стороне от пышного президентского мемориала, совсем не траурно торжественное, только плита и имя с датами; что в жизни, что в смерти ему недостает масштаба старшего брата, неудавшемуся кандидату, убитому за шаг до цели. Ни к чему помнить, как его превозносили, пока цель казалась достижимой... Но нет, Бобби не поднимается из могилы, не бросает ей обвинения, не указывает на нее перед лицом всех славных покойных свидетелей, цвета нации. Мой преданный Ланселот, мысленно зовет Джеки, мой первый рыцарь; плачет, снимает темные очки — такой ослепительно ясный февральский день! — и трет глаза рукавом пальто. Никто не ходит в паломничество к твоей могиле — даже сама Гвиневра. Если бы сын ее не привел, она бы так и не пришла. Джеки садится на корточки, смахивает тонкий слой инея с имени. Что-то вроде последней ласки для Роберта Фрэнсиса Кеннеди; надо попрощаться сейчас, любовь моя, потом мои руки будут заняты, не получится завершить дела. Получится только зажить в Царстве Небесном более долго и счастливо. ...чем здесь, где Камелот (2).