В главной роли...

Только я увидел его, как тут же потерял. Проклятая толпа. Может, показалось? Но нет - он стоял там, стоял, я видел, он отбрасывал тень и... странно, цвет его волос был таким же, как раньше: коричневым. Что за наваждение? Но пауза затянулась, а я - актер на сцене. Я должен продолжать... Эта речь была одной из самых тяжелых в моей жизни. Я должен был что-то говорить, нет, даже не что-то, я должен был говорить то, что положено, и в то же время искал в зале его лицо, молясь, чтобы оно нашлось, и в то же время мечтая, что мне показалось. Я говорил, и публике нравились мои слова, но когда я вдруг, скользнув взглядом по средним рядам, нашел его, я не смог больше сдерживаться. Нечего было скрывать, вот он я, во всей своей красе, залитый искусственным светом и искусственным румянцем. А он не изменился почти. То же невинное выражение, то же искреннее волнение, те же необычного цвета глаза. Он чуть не умер тогда, он был на самую маленькую свою часть потерян для меня, - но я спас его, я не смог отпустить. А потом... что было потом? Почему я ушел, и почему не могу отпустить до сих пор? Зал рукоплещет. Я - Ева, величайшая из театральных актрис. И я ухожу со сцены, в тень кулис, чтобы вернуться, неся людям, как дар, бессмертные строки Шекспира. Моего Шекспира. Нашего с тобой Шекспира. Ты помнишь то мое выступление, Сион? Я сделаю лучше. Сегодня я буду лучшей из актрис, лучшей для тебя. Вряд ли ты захочешь хотя бы поговорить со мной, я думаю, что знаю, насколько сильно ты ненавидишь меня. Я бы ненавидел. Я и так ненавижу. Эмоции переполняют меня, когда я, захлопнув за собой дверь в гримерную, бессильно падаю на кресло перед зеркалом. В нем отражается лицо. Маска. Театральная подделка. Знают ли, могут ли подумать все эти люди там, внизу, что их любимая Ева - всего лишь жалкий Недзуми, помойная крыса?.. Я - не Сион, я рос в канавах и спал не на дорогой постели, а на дряхлых лохмотьях, которые выкинули жители Города, посчитав мусором, как они сделали и со мной. Последний потомок могучего народа... Последний... Одинокий... Сион... Милый, родной... Сион... - Ваш выход, госпожа Ева! - звонкий голосок Кэти из-за закрытых дверей словно пробудил меня из небытия. Я был готов. Я привел в порядок мысли, макияж, поправил платье на плечах. Я расчесал ей волосы - Еве они очень идут, оттеняя светлую кожу и подчеркивая красивые глаза. Я прокрутил в голове каждую строчку, что мне предстояло сказать там, на сцене. Пара шагов, и я - снова Ева, но теперь я не просто Ева, теперь я еще и Недзуми, хоть на капельку, но все тот же Недзуми, что играл когда-то в подпольном театре, Недзуми, который смотрел на его улыбку и улыбался сам. *** Есть ива над потоком, что склоняет Седые листья к зеркалу волны; ...Ева, прекрасная Ева на сцене... Туда она пришла, сплетя в гирлянды Крапиву, лютик, ирис, орхидеи, - Для скромных дев они - персты умерших. ...на голове - венок простых цветов... И травы и она сама упали В рыдающий поток. ...на этом месте героиня умирает, здесь она должна найти упокоение, но не может, Еве не хватает для этого сил... ...Ее одежды, Раскинувшись, несли ее, как нимфу; Она меж тем обрывки песен пела, Как если бы не чуяла беды Или была созданием, рожденным В стихии вод; ...зрители в восхищении; какая игра, какая трагедия!.. ...так длиться не могло, И одеянья, тяжело упившись, Несчастную от звуков увлекли В трясину смерти.* Я посмотрел в зал, на то самое место, подумав вдруг некстати: как хорошо, что зрение меня не подводит. Сион, с полными слез глазами, шептал, губы его двигались, будто не актер говорил реплику со сцены, а он сам посылал мне роковые слова: Офелия, тебе довольно влаги, И слезы я сдержу...**