Во тьме — дотла

      В свете нескольких факелов кожа шалафи отливает красноватым по золоту. Кровавым крапом — искры в золоте, обрамляющем странные зрачки. Даламар до сих пор не знает, так ли мягки седые волосы, как кажутся порой? Так ли хрупки длинные пальцы, слишком тонкие для того, чтобы зваться красивыми, слишком паучьи, и все же совершенные в каждом жесте — в том, как переворачивают страницы, в том, как смешивают компоненты. Или — как ловко справляются с тяжелыми цепями.       Собственная нагота не смущает. Порой, правда, безумно редко, она требовалась для ритуалов, когда любая посторонняя вещь могла навредить. Но цепи в самом деле тяжелы, и Даламар беспокойно крутит запястьями, пытаясь пристроить их удобнее: руки быстро затекают, поднятые над головой и стянутые вместе. Переброшенный через кольцо наверху конец цепи и закрепляет учитель — туго, так, что эльфу едва не приходится приподниматься на носочки.       — Шалафи? — нет, просто ждать — невыносимо. Собственная жизнь, несомненно, волнует, но магия кажется куда важнее… Но если это ритуал, то Даламар хочет знать — какой? Будет ли он наживкой? Приманкой?       …Жертвой?       Жертвой, догадывается он, когда Рейстлин вливает в ритуальную чашу на треноге содержимое нескольких флаконов. Остро и чуть пряно пахнет металлом и чем-то, что эльф разобрать не способен. Тонкий наконечник стального пера кожу на предплечье вспарывает легко… Рейстлину, чтобы дотянуться, приходится встать на небольшую подставку. Седая прядь мимолетно щекочет скулу — все-таки мягкая, пахнущая розами и пеплом, вовсе не кровью, какую бы иллюзию не создавал пляшущий свет огня. Это немного больно, но перо не оставляет глубоких царапин — лишь некоторые черточки, так, чтобы жидкая смесь, использующаяся вместо чернил, впиталась — и напиталась. Рейстлину вовсе не обязательно объяснять это. Даламар хороший ученик. И если он дал свое согласие — пусть даже слишком поспешно, не подумав — он не станет сопротивляться. Пусть он примет участие в самом жутком из ритуалов — пусть! Никто другой не оказался бы здесь. В этом он уверен. Жаль, он не может прочитать в таком положении руны, растянувшиеся вдоль линии вен от запястий вниз — по всему предплечью сплошной линией.       Дальше выходит чуть быстрее. Острое перо наносит символы на разлет ключиц, напротив сердца, и только после отправляется на подставку. Вот теперь, скосив глаза, эльф наконец-то различает последнюю вязь. Почерк у шалафи скверный, но руны тот выписывал всегда тщательно…       «Я, маг».       Так вот он кто? Замена телячьей коже? Нет. Нет, Даламар готов поклясться: не все так просто. И если шалафи хочет обратиться к богам… Но зачем? И почему он…       — Нагим и беспомощным ты появился когда-то в этот мир, — шепчет Рейстлин, почти прижавшись губами к острому уху. — Нагим и беспомощным предстал перед лицом магии когда-то. Свет. Равновесие. Тьма. Ты видел их — они видели тебя. Ты, маг. Помни об этом.       Он отступает — в тени, в шепоте пламени исчезает, испаряется и тренога, и сам свет. Даламар — в темноте, ему тревожно и волнение мурашки по телу гонит. Сердце стучит часто… И на миг будто сбивается с ритма, когда он чувствует дыхание у затылка.       — Я, — произносит эльф. — Маг.       Голос его не дрожит. Не ломается. Но сам он дрожь сдержать все-таки не может, едва осознает, шлейф чьей магии ощущает так явно. Кто впивается в его губы жадным голодным поцелуем, в котором не найти ни нежности, ни страсти — только тьма, вечная и великая, могущественная и прекрасная.       И тогда Черная Луна смеется.       …Простыни пропитаны холодным, мерзким потом. Даламар, рывком садясь в кровати, отшатывается от желтого отблеска знакомых глаз — Шалафи, отрывая взгляд от книги, лежащей на коленях, вскидывает бровь.       — Очнулся? А, нет, все еще бредишь… Сколько я раз говорил не трогать мои книги? — Рейстлин вымученно вздыхает, трет виски привычным жестом. — Спи, ученик. Тебе понадобятся силы.       Эльф только кивает: сил у него не больше, чем у двухдневного котенка — и снова падает на подушки. Грудь саднит — не больно, но неприятно. Несколько коротких царапин, с трудом найденных, складываются в вязь «Я, маг» лишь при очень богатом воображении. Но оно у эльфа прекрасно.       — Я пришел бы и без стольких приготовлений, — шепчет бог так тихо, что голос его заполняет пространство целой комнаты, заставляя вслушиваться к каждому полутону. — Перед таким подношением сложно устоять.       Устоять и правда сложно, потому что колени против воли подгибаются, на плечи опускается каменная гора (и как только цепи под весом не порвались), ведь перед богом нужно преклониться. Повелитель довольно щурится, кристально-ясно читая и благоговение, и страх, и пьянящий восторг, которые Даламар не пытается скрыть. Цепи негромко гремят, перестукиваясь, от легкого движения бледных, почти белых пальцев — и эльф вынужден балансировать на одних только пальцах, потому что натяжение недостаточное, чтобы оторваться от пола, однако слишком сильное, чтобы стоять ровно.       — Ты маг… — повторяет Нуитари пробирающим до костей голосом. Он смотрит снизу вверх, и в этом нет ни капли неправильного, ничего унизительного. — Ты взывал ко мне, эльф. Когда еще ходил неопытным и потерянным, когда только искал себя в этом мире.       — Да, повелитель, — непослушными губами отвечает Даламар и сжимает крепко зубы, чтобы не выдать ни звука, не дернуться, когда по груди проходится палец, глубоко, глубже, чем тонкое перо, впиваясь острым ногтем в кожу. Первая руна светится кровавого цвета огнём — на пол спадает алая капля и с оглушающим звуком разбивается на миллионы частиц. Даламар старается не шевелиться, не дышит даже почти, боясь сбить вязь рун.       Палец плавно переходит ниже, быстро перебирает едва выступающие ребра, оставляя длинную царапину, и продолжает роспись уже по животу. Бог все так же молчит, и от этого страшно, и множество мыслей бьются в голове. Под конец заклинания — а это явно оно — Даламар уже дрожит, не контролируя тело, и капельки раскалённого пота щекотливо стекают вдоль шеи, по вискам, набегают в ямке ключиц… Собравшаяся на полу небольшая лужица крови блестит в свете огня (когда только появиться успел?), и бедра окрашены жутким узором, оставшимся от капель. Эльф покорно и бездумно приоткрывает губы, когда бог подносит к ним палец. Собственная кровь горчит на языке, и тот же острый кончик грубо проводит по небу, подушечка давит на корень. Даламар теряется, задыхается от ощущений, потому как вторая рука рывком наматывает длинные распущенные волосы на кулак, тянет до невольного стона, приглушенного пальцами — уже двумя, скользящими легко, властно вдоль языка. И осознание, что будет дальше, заставляет крупно вздрогнуть. Бога это только веселит, его усмешка чувствуется на яремной вене, когда он выдыхает:       — И ты не разочаровал, эльф.       От укуса на шее, опасного, хищного, Даламар дергается инстинктивно, безуспешно отстраниться пытается, и слышит тихий смех.       …Когда опора резко теряется, эльф отмечает это только краем сознания — он пьян, до невозможности опьянен происходящим, Даламар сейчас бы ничему не сопротивлялся, любую прихоть бога воспринял бы охотно. Голени он послушно скрещивает на чужой пояснице, старается хотя бы расслабиться, но проникновение все равно болезнено и жгуче, и Даламар не уверен, кричал ли. Он не видит, не может видеть (по инерции держа подбородок высоко, чтобы горящую шею подставить под новые укусы) божественные руны, но чувствует, что те с каждым толчком — глубоким, резким, безжалостным — будто бы в кожу проникают, в мышцы и кости, по крови разливаясь. И исчезают с кожи.       Шалафи снова в кресле. Темная тень на границе зыбкой неяви и реальности, на миг чудится голодная усмешка бога там, где узкие губы поджаты в усталом неудовольствии. Даламар по въевшейся привычке отмечает череду флаконов и пузырьков на столе, то, как хмурятся брови его учителя, что волосы кажутся более спутанными, чем обычного. Давно ли он здесь? Эльф смутно припоминает — книга в синем переплете, резкая боль… И тут же — не нужно даже закрывать глаза, чтобы увидеть — частые, болезненные, кровью же смягченные толчки где-то внутри, и грохот собственного сердца, током крови разносящего магию — свою, чужую — по беспомощному телу, немеющие запястья и хлесткий смешок где-то у ключиц, когда он выгибается, поддерживаемый когтистыми пальцами под бедра…       И темнота накрывает его покрывалом — снова, унося в сон или бред, не давая ответов, но принося новые видение. Встревоженный состоянием ученика, опять — по собственной глупости — влезшего куда-то, Рейстлин разводит очередное зелье, надеясь, что хоть оно принесет облегчение. И не вздрагивает, когда из-за спины выходит тот, кого Рейстлин ожидал увидеть меньше всего. Тот, чье имя уже не раз срывалось с горячечных искусанных губ Даламара.       — Ступай. Я сам займусь им.       Рейстлин не протестует. На этот раз. Темным мантиям — и их покровителю — неподвластно целительство, не в полной мере, но…       Но он и не видит — как хищно изогнутые губы бога припадают к чужим, сухим и потрескавшимся от жара и бреда.       Даламар не уверен, сколько времени прошло. У ног его бога плещется тьма и магия. У босых стоп сидящего на теряющегося во мгле троне Нуитари — Даламар, и цепь покидает его запястья будто бы нехотя — но повинуется чужим пальцам. Мягкие подушечки, острые когти, выпачканные кровью. Жаром опаляет тело, и чем-то, чему он не может подобрать имя, — душу. Бог улыбается. Спокойно и сыто. Темные одежды стелются до пола, и ореол видимого только магам черной ложи луны за его головой кажется особенно отчетливым.       — Сколь изобретательны бывают чужие проклятья и иллюзии… Ты выбрал меня. Как выбрал когда-то в качестве своего покровителя, — Нуитари кажется нежным. Только кажется, но Даламар охотно ластится к жестоким рукам, потерянный и едва осознающий себя. Он не понимает еще смысла этих слов, но запоминает привычно. — И я не мог не прийти на твой зов, мой Даламар.       — Я… маг, — эльф улыбается, запрокидывая голову.       — Ты, маг, — соглашается бог. — И тебе пора просыпаться. Не стоит заставлять своего шалафи переживать. Думаю, он уже изобрел пару десятков наказаний для тебя.       Даламар молчит.       Молчит.       Молчит, кусает губы и никак не наберется решимости… Нуитари вопрос угадывает. И смеется.       — А я приду. Позже, когда ты будешь в себе — и наяву.       Даламар не уверен, что действительно слышит эти слова — уже там, в реальности, распахивая глаза. Рейстлин, отвернувшийся за новым компрессом, вздрагивает от его стона. И оборачивается с изможденной улыбкой.       — Ну наконец-то, ученик.