Blindness

Тодороки открыл глаза. Точнее, он попытался это сделать, но на глазах была плотная повязка, мешающая этому. В ушах стучала кровь, и он не был уверен, где он. Стоит или лежит. Жив ли он вообще? Последнее воспоминание в голове — это голос Ииды, дорога и попытка затормозить. От нахлынувших воспоминаний голова загудела и Шото поморщился. Он все больше приходил в себя. Чувства потихоньку усиливались и он все больше ощущал себя в порядке. Попытка банально поднять руку не увенчалась успехом. Она была словно вмиг потяжелевшей в три раза, и Шото потребовалось приложить огромное усилие, чтобы согнуть пальцы. Он продолжал так лежать, в попытках сделать хоть что-нибудь, пока в один миг вся чувствительность не вернулась к нему. Из горла вырвался хриплый стон — хотелось пить. Тодороки шумно вдохнул. Он поднял правую руку и дотронулся ею до своего лица. Он хотел было уже стянуть мешающую повязку, но тут послышались торопливые легкие шаги и кто-то мягко убрал его руку от глаз и положил на место. — Стой, стой, стой, стой! Ее пока нельзя снимать, — пояснил приятный женский голос. Девушка говорила торопливо, но нежно. — Во… д… — прохрипел Шото в надежде, что его поймут. — Ой, сейчас… Тодороки почувствовал движение воздуха — видимо, она отошла, а через пару секунд к его губам пристроили трубочку. Он тут же обхватил ее губами, жадно глотая прохладную жидкость. — Где я? — спросил он, как только к нему вернулась речь. — В больнице, — назвала очевидное девушка. Тодороки подумал, что она медсестра. — Вы были без сознания два дня, так что могут ощущаться боли в спине и левом предплечье. У Вас перелом… Значит тяжесть ему все-таки не показалась, а была реальной. — Что… Что случилось? — все-таки спросил Шото. Он знал ответ на этот вопрос, но хотел услышать подтверждение от кого-то другого. — Вы попали в аварию, — просто ответила девушка и тут же сменила тему. — Скоро придет врач, чтобы осмотреть Вас. Я должна пойти и позвать его, это не займет много времени, но все же, — она взяла запястье его здоровой руки и аккуратно потянула к изголовью койки. Там он почувствовал что-то выпуклое, круглой формы. — Если будет что-то срочное, то нажмите на эту кнопку и я сразу же приду, хорошо? Тодороки кивнул и остался в одиночестве. Было странно ничего не видеть: он привык постоянно полагаться на глаза, а теперь не мог этого. Да что вообще за повязка?! Он ведь не в первый раз лежит в больнице — а такое с ним впервые. Возможно ли… Что это вовсе не больница? Его могли похитить или что-то подобное. У него ведь денег — хоть отбавляй, любой бы хотел иметь такое состояние. Вот и причина — подумал Тодороки и, не колеблясь, сдернул повязку с глаз. Открыв глаза, он ожидал увидеть что угодно: темную комнатку чьего-то подвала, ослепительный свет от множества ламп, да даже пусть больничную палату, но он никак не был готов к тому, что он увидел. Ничего. Разницы от сомкнутых век и открытых глаз не было никакой — перед глазами стояла все та же беспросветная тьма. Тодороки тяжело сглотнул и мысли непонимания завертелись в его голове. Он закрыл глаза и аккуратно дотронулся до своих век. Они действительно были закрыты. То же самое он проделал и с открытыми глазами и убедился в том, что он и правда ничего не видит. В это мгновение в стороне послышались шаги и звук открывающейся двери — вернулась медсестра. За ней слышались еще чьи-то шаги, и Шото с удивлением подметил, что может различать ходьбу разных людей. Он предположил, что так тяжело передвигать ноги может лишь мужчина в возрасте, и оказался прав: раздался тяжелый и чуть хрипловатый мужской бас. — Вижу, наш пациент уже и сам понял, в какой он ситуации оказался. Тодороки сразу не понравилось то, как врач говорил о нем, но решил не произносить этого вслух. Он повернул голову в сторону пришедших людей, но зрение не вернулось к нему неведомым магическим образом, и он все так же ничего не видел. — Почему я… — его голос предательски дрогнул, но Шото мигом взял себя в руки и попытался снова: — Почему я ничего не вижу? Это пройдет? — Ты попал в аварию, но тебе еще повезло. Еще двое скончались на месте, а ты отделался лишь закрытым переломом предплечья и травмой позвоночника. Ноги мы тебе, к счастью, спасли, но из-за того, что произошло смещение костного мозга в области, связанной с органами зрения, видеть ты не можешь. Врач пару секунд помолчал, видимо, давая время осмыслить это, а затем подошел ближе. В его руке что-то щелкнуло и Тодороки вздрогнул. — Мне нужно осмотреть тебя, — мягко проговорил он. Шото взволнованно лег прямо. К его векам прикоснулись чужие руки. Через секунду доктор спросил: — Хоть немного различаешь свет? — его голос был абсолютно спокойным и Тодороки это немного успокоило. Но на вопрос он лишь покачал головой. — Нет… Мужчина еще некоторое время осматривал оба его глаза, но затем, сделав у себя в голове какие-то выводы, встал и повернулся к Шото полубоком. — Думаю, видеть ты вряд ли сможешь. Тодороки, дернувшись вперед, резко ухватил доктора за руку. Он безошибочно нашел ее в пространстве только благодаря тому, что все это время прислушивался к чужим движениям и всем звукам вокруг. Он где-то читал, что если один орган чувств теряется, то все остальные обостряются. Видимо, это и есть тот случай. — Послушайте, у меня есть деньги. Сколько нужно? Я могу заплатить сколько скажете. Только верните мне глаза. Мужчина помолчал, а затем ответил совершенно бесцветным голосом: — Я сожалею. Эти слова были как удар под дых. Тодороки отпустил чужое запястье и в замешательстве отвернулся в другую сторону. Сзади него захлопнулась дверь. Теперь он остался один. Шото тут же прерывисто вдохнул через рот, отпуская себя. Слезы катились по щекам, но он даже не чувствовал, открыты ли его глаза. Он и не пытался сдерживать слезы — ему было все равно, что о нем могут подумать внезапные очевидцы. Он ведь только что узнал, что никогда больше не сможет видеть. Он не сможет видеть.

***

Тодороки отказывался разговаривать с кем-либо на протяжении следующих трех дней. Он молчал, лишь изредка кивая головой на нечастые вопросы врача. Тот три раза в день приходил осматривать его, хотя никаких улучшений не было. Шото все так же ничего не мог видеть. Он просто лежал в своей палате в полнейшем одиночестве, бесцельно пялясь в пустоту перед собой и пытаясь привыкнуть к ней — ему ведь придется провести так всю оставшуюся жизнь. Ночами он спал беспокойно, то и дело просыпаясь от кошмаров. Ему снился тот день, в который он раз и навсегда потерял способность видеть. Было невыносимо — он вставал каждый раз, если просыпался ночью, и ходил по палате. В ней медсестра убрала все лишнее, чтобы он ни на что не натыкался. Шото было плевать на это — на второй день он довольно сильно ударился локтем о край тумбы, что стояла недалеко от кровати, но боли не чувствовал. Его мысли были забиты другим, и ни на что другое его больше не хватало. Как ему теперь жить?.. Он теперь настолько же беспомощный, как младенец. Не сможет самостоятельно даже в туалет сходить, а что касается работы… Тодороки боялся, что не справится. За эти три дня ему удалось смириться. Так или иначе, боль утраты была уже не такой сильной, а темнота — не такой пугающей. Шото смирился с тем, что больше никогда не сможет посмотреть ни одного фильма. С тем, что зеркала в его доме больше ни к чему. С тем, что и телефоном он пользоваться не сможет, и в его квартире не будет необходимости включать свет. С тем, что придется всю жизнь ходить, выставив вперед палочку и боясь наткнуться на неожиданную преграду. С тем, что больше никогда не сможет увидеть лица матери. Шото собирался жить дальше так, как он может, и ценить то, что у него осталось. Глаза были его всем. Теперь же они ничего не могут ему дать. Мгла, пугающая своей неизвестностью теперь — вечная и единственная его спутница. Иногда, когда его никто не видел, Шото вставал с койки и ходил. Поначалу ему было неловко выставлять руки вперед, но позже он решил, что если так ему легче, то не стоит стесняться. Тем более, он тут один. Тодороки изучил палату, в которой он остается уже немалое время. Его кровать была не единственной здесь — всего их две, но вторая пустовала. Возле каждой кровати стояла тумба. Одна пустая, а на той, что временно принадлежала Шото, стояли некоторые лекарства, вода и плеер. Плеер принесла медсестра, но Тодороки все еще не прикасался к нему, хотя было ясно понятно, что он здесь для него. В самом дальнем углу комнаты стоял длинный шкаф, но он был закрыт и Тодороки не мог узнать, что в нем. Ему и не было интересно это. На подоконнике стояли два горшка с растениями. Один из них точно был кактусом — Шото умудрился больно уколоться об него, когда узнавал, что это за растение. Ко второму он не решился прикасаться, потому что догадывался, что там тоже колючее растение. Окна в палате же всегда были закрыты. Комнату проветривали раз в день, но в это время Шото на инвалидном кресле увозили в другую комнату, где двое врачей обследовали его. На самом деле парень понятия не имел, для чего им необходимо делать это каждый день, если улучшений у него так и не было. Медсестра пыталась пару раз разговорить его, но ей это не удавалось. Он все так же молчал, словно вместе с глазами он потерял еще и голос. Однажды Шото притворился, что спит, когда девушка пришла проверить его, но ничего странного она не сделала — тогда Тодороки и убедился, что это исключительно профессиональный интерес, и так она опекает всех своих пациентов. После этого ему в голову пришла и мысль о том, что он теперь никому не сдался, и новых друзей, как и спутницу, ему найти не удастся. Да, видимо, он так и проживет остаток своих дней в одиночестве. Где-то в потаенном уголке сознания вспыхнула и тут же угасла мысль о том, что вместо работы ему стоило тратить время на людей. Шото мотнул головой, словно это могло помочь избавиться от проснувшейся совести. Он не такой. Ему не нужен никто — ведь он сможет все сам. Он из кожи вон вылезет, только чтобы вернуться к прежней жизни. Он обещал это самому себе. А Шото Тодороки свое слово держит.

***

На четвертый день к нему неожиданно пришел врач. То есть, врача он как раз-таки и ожидал, но он пришел слишком рано — еще не было десяти. Шото точно знал это, и ему стало досадно от мысли, что он ошибается. Говорящих часов-то у него нет — Доброе утро, — поздоровался мужчина. За все это время Шото так и не удосужился узнать его имени. — Вижу, ты уже не спишь. Это хорошо. Сам же Тодороки ничего хорошего не видел в этом. Не спит-то он из-за постоянных кошмаров. Только вот врач этого не знает. — Ты приходишь в себя с необычайной быстротой, должен признать. Поначалу казалось, что ты из тех людей, которые, узнав о том, что лишились части себя, опускают руки и спокойно ждут своей смерти. Я рад, что ты поправился, — он присел на стульчик около кровати. — Но тебя пора выписывать. Дальше мы тебя здесь держать не имеем права — ты уже здоров настолько, насколько способен в сложившейся ситуации. Тодороки, что до этого лежал на койке, принял сидячее положение. — Я… Не смогу дойти до дома самостоятельно. Ему было тяжело признавать такое вслух, но другого выхода не было. Мужчина вздохнул. — Я понимаю. И я знаю, что с твоими родителями, и что родных братьев и сестер у тебя нет, — он положил руку Шото на плечо. — Но тебе нужна помощь. Хотя бы в первое время. Мы найдем тебе хоро… — Нет. Шото перебил его, и голос его был тверд как непробиваемый камень. — Я не собираюсь впускать постороннего в свою жизнь. — Но послушай, без этого ты никак… Тебе нужна помощь, Шото. Хотя бы в первое время, раз ты так противишься этому. Тебе придется позволить кому-то ухаживать за собой… Тодороки промолчал. Он скинул чужую руку со своего плеча и сел лицом к нему. — Я не хочу видеть рядом с собой постороннего. Если вы не можете отпустить меня отсюда одного, то найдите человека, на которого я соглашусь. Он, конечно, прекрасно понимал, что поступает ужасно, но по-другому не мог. Он не вытерпит кого-то в своем доме. Или это его не вытерпят… Но у него правда не было никого, к кому он мог бы обратиться за помощью. Он был в хороших отношениях разве что с Иидой, но у того семья и маленькие дети, ему уж точно не нужно еще одно беспомощное «дитя». Шото повернул голову в сторону доктора. Хоть он сам ничего и не мог видеть, но был уверен, что когда на тебя смотрят так пристально, то по-любому становится неуютно. Мужчина немного помолчал, а затем прокашлялся и предложил: — У тебя есть сводный двоюродный брат. Не родственник, не близкий, но все же не совсем чужой. Шото нахмурился. Вот это сейчас серьезно? Он пару лет назад слышал о том, что его тетя усыновила юношу, но сейчас ему должно быть около двадцати лет. Значит, студент или типа того. А у студентов времени еле хватает на саму учебу, и вряд ли этот парень (Шото не хотел даже в мыслях называть его братом — кровной связи между ними нет) согласится ухаживать за ним. Но он лишь пожал плечами и фыркнул. — Хорошо, если мой двоюродный сводный брат согласится на это, то и я соглашусь. Сомневаюсь, конечно, что он скажет вам «да». Тодороки снова лег на кровать, прислушиваясь к тому, что делает доктор. К его удивлению, тот тихо посмеялся, а затем неожиданно ответил: — Уже.