Цикады

Это уже просто смешно. Спустя почти две минуты расхаживаний Тодороки туда и обратно Кацуки наконец решает помочь своему парню успокоиться. — Детка. Тот, погруженный в мысли, кажется, даже не слышит, возвращается на кухню Кацуки, останавливается и снова поворачивается на сто восемьдесят градусов в сторону гостиной. Кацуки закатывает глаза и откидывает голову на спинку дивана. — Тодороки. Не драматизируй. — А я и не… — Тодороки останавливается у дивана и кидает взгляд на Кацуки. — Я в порядке. Просто думаю. Кацуки не смог бы завуалировать невозмутимое выражение лица, даже если бы захотел. — Да ты что. Парень над ним моргает раз, второй и снова собирается в кухню. Прежде чем он успевает отойти, Кацуки хватает его за запястье и тянет назад — тот бедром ударяется о спинку дивана. — Хочешь сесть и, типа, поговорить об этом, или?.. — Он смотрит в сторону кухни, а потом встречается взглядом с Тодороки. — Ты ведешь себя просто нелепо. Тодороки стряхивает его руку, но посыл улавливает и обходит диван, чтобы плюхнуться рядом. Естественно, да кем бы был Кацуки, если бы немедленно не воспользовался их близостью? Он откидывается на подлокотник и просовывает одну ногу под коленки и между ног Тодороки. Слишком жарко, чтобы найти этому оправдание, но они уже прошли тот этап, когда Тодороки дразнил бы его за желание быть ближе. Словно прочитав его мысли, Тодороки без колебаний уступает настойчивому стремлению Кацуки к прикосновениям: позволяет назойливой ноге удобно упереться в его собственную и прижимается щекой к руке Кацуки, лежащей на спинке дивана. Легкая улыбка непроизвольно появляется на губах Кацуки. Этот милый ублюдок. Немного согнутые пальцы правой руки скользят по щеке Тодороки. Кожа теплая и мягкая, и когда он, поморщив нос, тычется его кончиком в ответ, это так по-дурацки очаровательно, что первая инстинктивная реакция Кацуки — немедленно оттолкнуть его. Конечно, он этого не делает. Они знают друг друга уже больше года — достаточно, чтобы заметить склонность Кацуки увиливать от любых чувств, которые посягают на такую запретную территорию, как нежность, и начать с этим бороться. — Ты теплый, — тихо произносит Тодороки. Когда Кацуки встречается с ним взглядом, глаза Тодороки смотрят на него с такой искренностью, что он внезапно чувствует себя слишком уязвимым. — Ты симпатичный кусок дерьма, — парирует он. Это вызывает у Тодороки смех. Кацуки не убирает руку. Они сидят так некоторое время, наслаждаясь наступившей тишиной. Без отвлекающих расхаживаний Тодороки взад-вперед разум Кацуки переключается с одной случайной мысли на другую, иногда сосредотачивается на тихом жужжании вентилятора и том, как приятен прохладный воздух на коже, а иногда рассеянно перескакивает на неподвижного Тодороки. Тот, кажется, доволен, что просто лежит и использует руку Кацуки как подушку, беспокойство, которое ощущал всего минуту назад, почти рассеялось — или, по опыту Кацуки, скорее на время приутихло. Волосы Тодороки все еще немного влажные после душа. Падают на лоб, слишком короткие, чтобы заправить за уши, но пальцы Кацуки все равно дергаются от непроизвольного желания попытаться их отвести назад. На макушке все в беспорядке, красные и белые пряди смешались в непослушное гнездо. Вот почему он все время говорит этому идиоту, чтобы перестал так рьяно тереть волосы полотенцем. Высохнут не пойми как. Но Тодороки никогда не слушает или бросает небольшую усмешку в сторону Кацуки, прежде чем в молчаливой просьбе протянуть полотенце. И Кацуки закатывает глаза, фыркает, отворачивается, выхватывая полотенце, и начинает сушить ему волосы, словно тот избалованный ребенок. Впрочем, не то чтобы он так уж сильно возражал. Волосы Тодороки такие мягкие и после душа всегда особенно приятно пахнут чем-то свежим и немного сладковатым. И если Кацуки тоже получает подобное в ответ, то это нормально — баловать Тодороки время от времени, хотя бы изредка. — Ты так смотришь. Кацуки слегка подскакивает. Веселые двухцветные глаза сужаются под изогнутыми бровями. — Черта с два. Тодороки поднимает голову, и на его лице появляется понимающая улыбка. Несмотря на приятную летнюю жару, потеря контакта с чужой кожей оставляет ощущение холода на костяшках пальцев Кацуки. Тодороки наклоняется вперед, поднимает ногу, под которую Кацуки засунул свою, и со вздохом прижимается к ней лбом. Напряжение в плечах возвращается вместе с немного нервными, суетливыми движениями пальцев, и это выводит Кацуки из себя. — Ты и правда так сильно не хочешь ехать? — выпаливает он. Тодороки делает глубокий вдох. Глаза встречаются с его глазами, выражение трудно прочесть. — Я думал, ты будешь в восторге. Ты так хорошо отзываешься о сестре и всегда… вроде, я знаю, скучаешь по ней. Думал, ты хочешь съездить домой. Теперь, когда он начал, Кацуки изо всех сил пытается остановиться. Он использует вес ноги Тодороки как ручник, тянет вперед, чтобы выплеснуть дерьмовые слова, прежде чем попытается забрать их обратно. Не то чтобы он боится произнести их; просто… Честно, он без понятия, как Тодороки их воспримет. Он точно не знает, о чем тот думает. И да, этот ублюдок был загадкой, когда они впервые встретились, но Кацуки потратил год своей жизни, по кусочкам собирая эту головоломку, и думает, что теперь у него есть довольно четкое представление о внутренней работе ума Тодороки. Или, по крайней мере, ему нравится так думать. Но иногда тот совершенно ошарашивает его и начинает ходить как сумасшедший, потому что получил трогательное голосовое сообщение от сестры, которая приглашает его домой на пару недель. В конце концов, Тодороки может быть таким непредсказуемым ублюдком. И сейчас у него на лице выражение, которое Кацуки, блядь, не может прочитать, вроде как ступор, но в основном просто… Черт, он не знает, и это выводит его из себя. — Ты же говорил об этом на днях, и твой голос звучал… я не знаю, чертовски возбужденно или что-то в этом роде. Я не понимаю, что это… — Кацуки указывает на кухню, пока объясняет, — …вообще было. И ты ни хрена не говоришь. Так ты собираешься просветить меня или оставишь и дальше гадать? Потому что это начинает бесить. На самом деле, начинает — это слабо сказано. Кацуки хочется выползти из кожи. Жара внезапно становится липкой. Квартира вызывает клаустрофобию — почему окна не открываются шире? Вообще почему окна в его гостиной такие маленькие? Почему дурацкие волосы Тодороки так хорошо пахнут после душа, что запах заполняет весь воздух? Может, Кацуки нужно принять душ, чтобы избавиться от этого тошнотворного ощущения. Может, он сделает это прямо сейчас. Тодороки выпрямляется, не сводя глаз с Кацуки, и поворачивается к нему лицом, усаживается, скрестив ноги и положив ногу Кацуки себе на колени. Милый. — Извини, — начинает он, и Кацуки тут же ощетинивается. — Я не просил извинений, черт возьми, — бормочет он. Однако Тодороки не позволяет словам сбить себя с толку, что само по себе неудивительно: если и есть кто-то на земле, кто привык спокойно относиться к раздражению Кацуки, то это мудак и его лучший друг Деку или этот половинчатый ублюдок. Который, вероятно, тоже теперь подпадает под определение его лучшего друга, если Кацуки и вправду захочет задуматься об этом, но то, что он знает Деку всю жизнь, в любом случае перевешивает. Тодороки успокаивающе кладет руку на голую икру Кацуки, и тот изо всех сил старается сделать вид, что физический контакт не сразу расслабляет его. Мысли замедляются, когда он встречается взглядом с Тодороки. — Я не схожу с ума, ничего такого, — продолжает Тодороки, — и мне жаль, что заставил тебя волноваться. Кто волновался? Я ни хрена не волновался. Между бровями Тодороки снова появляется морщинка, и Кацуки хочет стереть ее. Тодороки глубоко вздыхает и опускает глаза на руку, лежащую на ноге Кацуки. Большим пальцем начинает круговыми движениями рассеянно массировать мышцы. Кацуки издает недовольный звук и делает самую ленивую попытку отмахнуться от него, но потом свыкается с прикосновениями, позволяя себе успокоиться и попытаться слушать не перебивая. — Продолжай, пожалуйста. Тодороки издает короткий хриплый смешок, его глаза все еще опущены. — Дай сначала придумать, как это сказать. Кацуки дает ему всего две секунды. — Эй… Тодороки внезапно сжимает руку, и Кацуки тихо вскрикивает. Он моргает, глядя на ногу, затем снова поднимает взгляд на своего парня. Тодороки смотрит на него с бесстрастным выражением лица, но взгляд устремлен куда-то вдаль. Время течет, и они остаются в тишине, Кацуки подавляет нетерпение каждый раз, когда оно снова лезет наружу. Он хочет быть терпеливым с Тодороки или, по крайней мере, достаточно терпеливым, чтобы дать ему время поспешить и наконец выдать Кацуки свои мысли. Судя по его поведению после того, как десять минут назад услышал сообщение — повторял его снова и снова, погружаясь в самоанализ, расхаживал взад и вперед так, как — Кацуки знает — он делает, только когда настолько погружен в мысли, что ему невыносимо сложно сидеть спокойно, — это не какая-то неважная мелочь. Эта проблема — не какая-то ерунда, которая только что взбрела ему в голову; Кацуки распознает в ней некую более глубокую давнюю тревогу, для которой приглашение послужило катализатором. И что бы ни было в том сообщении, которое вызвало что бы это ни было, Кацуки хочет знать и сделать что-то с этим сейчас. Он такой жадный, наверное. Ему не нравится, когда Тодороки прячется от него. — Так вот… — Тодороки наконец начинает снова. Он убирает руки с ноги Кацуки, к большому неудовольствию того, и, сплетая пальцы, устраивает их на колене другой. Он по-прежнему не поднимает глаз, и слова вылетают с запинками, словно он все еще пытается связать предложения воедино, пока произносит их. — Думаю, это не имеет большого значения. До меня только сейчас дошло, приглашение сестры заставило осознать — если уж на то пошло, то глупо, что я не понял этого раньше. Я имею в виду, я много думал об этом, но не ожидал, что это произойдет так внезапно, что опять же, честно говоря, было оплошностью с моей стороны. И я… Я говорю по кругу, да? — Он тихо смеется, глядя на Кацуки печальными глазами. Кацуки кивает. Он не возражает. Пока Тодороки разговаривает с ним, он в конце концов доберется к цели, и Кацуки согласен подождать. До тех пор, пока они не сходят с верного направления. — Мой недочет. — Его пальцы разжимаются и сплетаются снова, и он делает глубокий вдох. Внезапно у Кацуки появляется ощущение, что он все-таки знает, о чем идет речь, и следующие слова подтверждают догадку. — А ты… эм, помнишь тот раз, когда мы говорили о… э-э, моем… детстве? Он хочет выпрямиться, а не валяться на диване, как какой-нибудь ленивый лоботряс, пока они говорят о таком. Но знает: если сдвинется, по крайней мере сейчас, Тодороки застынет, и Кацуки не спешит увеличивать напряжение в его плечах. Поэтому он просто наклоняет голову набок, улыбается одними глазами и снова кивает. — Конечно, помню. Плечи Тодороки, кажется, расслабляются от облегчения. — Да? Хорошо. Ладно, это в какой-то степени связано. Это… — нотка досады вырывается из его горла, — трудно объяснить? Но я правда хочу поговорить об этом. С тобой. Что-то странное сжимается в груди Кацуки. То, как Тодороки добавляет «с тобой», словно это важное дополнение, словно важно, что он говорит именно Кацуки, — это приятно. А теперь он рассеянно проводит рукой по лицу, по красным волосам, мило, как и каждый раз, когда он так делает, — Тодороки отлично выглядит с зачесанными назад волосами. Сейчас это не относится к делу, идиот. — Так что, — продолжает мешкать с объяснением Тодороки, — я, пожалуй, просто выложу начистоту, а? Кацуки жестом показывает «не стесняйся» и использует его как предлог, чтобы подтянуться и сесть к нему лицом к лицу. — Сегодня в любое время, детка. — У Тодороки небольшая слабость к тому, что Кацуки называет его деткой, это урок, учить который было одно удовольствие, поэтому, если слово станет еще одной маленькой капелькой поощрения, чтобы подтолкнуть его парня, почему нет, никто и не заметит. — Родители пригласили нас провести лето дома. Я имею в виду, нас. Нас, как меня и… тебя. Кацуки ждет, что он продолжит. Тодороки моргает в ответ. — И это все? — Нет. Я имею в виду, да, но не говори «и это все», словно это ничего не значит. — Я имею в виду… — Бакуго. Кацуки сдерживает смех. — Ты сходишь с ума, потому что не хочешь, чтобы я познакомился с твоими родителями? Тодороки выглядит обиженным. — Нет! — Почему… Он не дает ему продолжить. — Не говори так, будто я стыжусь тебя. Я рассержусь. Кацуки приходится закатить глаза. — Я не говорил, что ты стыдишься меня, придурок. — Хорошо. — Тодороки слегка косится на него. — Это просто немного сложно. Они никогда тебя не видели. Ты никогда не встречал их. Не только родители, дома будет вся моя семья, и я просто… Не хочу, чтобы это было странно. Просто поторопись и выдай это уже. Он такой чертовски упрямый. — И почему это будет странно? — Ох! Так и будет, ясно? — Тодороки, сдвинув брови, устраивается поудобнее. — Я не знаю, что ты о них думаешь. И… и знаю, что ничего хорошего, с учетом того, что я тебе о них рассказывал. Думаю, я тут напортачил. Это раздражает Кацуки. — Не вешай мне лапшу на уши. Ты винишь себя за то, что они дерьмовые. — Нет, дело не в этом. Я просто… Я хотел, чтобы ты знал о моем прошлом, и ты прав, моя семья трещала по швам, и это не моя вина. Но… Это было в прошлом, понимаешь? Старик был дерьмовым отцом, никто и не стал бы отрицать, но он… Боги, я не знаю, звучит так, словно я оправдываю то, что он сделал… — Не совсем, — обрывает Кацуки. Это привлекает внимание Тодороки. — Просто звучит так, как будто ты боишься сказать все, что хочешь, поэтому ходишь вокруг да около. — Я не боюсь. — Его глаза сужаются. — Не все умеют так хорошо кричать о своих чувствах, как ты. В любое другое время слова бы чертовски обожгли, это оскорбление, нацеленное на уязвимость, которую он никогда не мог контролировать. Но сейчас он просто чувствует самодовольство. — Ну да. — Он вздыхает и упирается щекой в ладонь руки, лежащей на спинке дивана. — Все не могут быть такими же великими, как я. Это вызывает у Тодороки удивленный смех. — Ты такой смешной. Ухмылка Кацуки не исчезает, когда он в ожидании смотрит в ответ. Кусая губы, Тодороки еще немного возится со своими руками, прежде чем берет свободную руку Кацуки в свою и начинает взамен возиться с ней. Ловкие и нежные пальцы играют с его собственными. Лучшее чувство. — Я не знаю, ладно? В моей голове это просто странно. Не могу избавиться от ощущения, что что-то пойдет не так, и это приведет к тому, что еще что-то пойдет не так, и каким-то образом что-то будет разрушено. Я… нервничаю из-за того, что ты их возненавидишь. Я смог бы тебя понять, зная, что ты в курсе, каким был мой отец. И мать тоже, в какой-то степени. И вообще, мой брат… Тодороки осекается, бледнея по мере того, как список становится все длиннее и длиннее. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Что-то в Кацуки болит, и он сжимает пальцы Тодороки, чтобы вернуть его в настоящее. Его взгляд взлетает вверх, встречаясь с глазами Кацуки, и он сглатывает, а потом снова сосредотачивается на их переплетенных пальцах. — И… — продолжает он, — дело не в том, что я думаю, будто сделанное ими нормально или может быть оправдано. Но как люди они сильно изменились. Даже за последние восемь лет произошли такие огромные перемены, что, думаю, пятнадцатилетний я не узнал бы свою семью такой, какая она сейчас. Наверное, я пытаюсь сказать, что… Кто они сейчас, как люди, как моя семья — даже при том, что у нас есть свои проблемы, и честно, у нас их много, — мне действительно нравится, как сейчас обстоят дела. Мне нравятся мои отношения с родителями. Они никогда не были такими хорошими. Семья правда важна для меня. И… — Его рука сжимает руку Кацуки. — Разумеется, ты тоже. Неожиданное признание застает его врасплох. — А. — Да. — Сдавливание не прекращается, но теперь оно сопровождается приятным теплом на щеках Тодороки. — Я хочу, чтобы ты увидел, какие они сейчас. Я хочу, чтобы ты с ними поладил. Я хочу… Я хочу, чтобы они тебе понравились и чтобы им понравился ты. — Тодороки поднимает голову. — Правда… для меня очень многое значит, что ты знаешь о моем детстве. Ты один из немногих людей в мире, которым я могу рассказать, и они просто поймут. Потому что я знаю, ты поймешь, и все… — Он изо всех сил пытается найти слово, пока большим пальцем выводит случайные узоры на ладони Кацуки. — Но встреча с ними — это совсем другое, и она пугает, потому что я никогда по-настоящему не… делал это… с кем-то. Или, по крайней мере, кем-то, кто знает всю историю. Я не хочу, чтобы ты возненавидел ее. Кацуки слышит другое. Он слышит: «Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня». И ему приходит в голову, что сейчас как нельзя более верно обратное. — Я не собираюсь ненавидеть ее, — говорит Кацуки. Его голос такой тихий, он не хотел, но это кажется единственно уместным. — О чем бы ты ни беспокоился, прекрати, потому что я не собираюсь ничего ненавидеть. Руки Шото сходятся вместе и обхватывают его ладони. — Ты увидишь дом, в котором я вырос, и все остальное. — Я хочу его увидеть. — И тебе придется поговорить с моими родителями. — Я хочу с ними познакомиться. — И… — У него перехватывает дыхание. — Произвести хорошее впечатление. — Я так и сделаю. — Потому что я никогда никого не приводил домой, и они должны полюбить тебя. — Они должны полюбить меня? — Да. Потому что, насколько я понимаю, ты будешь рядом еще очень долго. Это так много значит. То, что понимание, принятие и одобрение Кацуки его семьей так много значит для Тодороки; потребность в том, чтобы Кацуки и вправду был принят как часть его жизни, настолько важна. Она кажется такой умилительно уязвимой, что почти причиняет боль. Кацуки подается ближе, и свободная рука поднимается и ложится на затылок Тодороки. Он чувствует, как по телу пробегает легкая дрожь, и сжимающее, пылающее чувство снова поднимается в груди. — Я им понравлюсь, — обещает он, наклоняясь ближе, чтобы разглядеть невеселые искорки в глазах напротив. — Невозможно, чтобы не понравился. Ты знаешь это, как никто другой. У Тодороки вырывается смешок. — Не раздувай свое эго. — Разве это не правда? Тодороки моргает, а когда снова открывает глаза, взгляд такой мягкий, что становится больно. — Ну да. Правда. — Так что беспокоиться не о чем. — Кацуки позволяет их лбам мягко соприкоснуться. — Верно? — Когда он не получает незамедлительного ответа, его пальцы поднимаются, чтобы поиграть с волосами на затылке Тодороки, и прерывистый вдох — его награда. — Верно? Тодороки заполняет все пространство Кацуки, теплое дыхание касается его губ. — Возможно. Он издает сдавленный смешок. — Никаких полусогласий, ублюдок. — И соединяет их губы вместе. Поцелуи Тодороки Шото — то, от чего Кацуки никогда, никогда не устанет. Прошло меньше года с тех пор, как он впервые получил шанс заполучить их — когда он наконец перестал отрицать, что увлекся этим идиотом, и все еще каждый раз он чувствует себя словно утопающий. Тодороки целует так, как и двигается: естественно, убедительно, целенаправленно. Например, когда он в настроении взять то, что хочет, и его руки сильно сжимают тело Кацуки, и он стонет низким голосом, и глаза темные и блестящие — за исключением других случаев, когда он немного тормозит и Кацуки должен убедить его открыть рот, убедить взять инициативу и снять с него вещь за вещью. В такие моменты его тихие стоны и вздохи звучат как молитва, он, блядь, может в этом поклясться. Боги, целоваться с Тодороки — это чертова мечта. Он никогда не устанет. Никогда, черт возьми. Потому что бывают такие моменты, как сейчас, когда он податлив, нежен и нетерпелив, дает столько же, сколько берет, и на вкус горячий и сладкий, как грех. Тодороки подается дальше, несмотря на полуденную жару, несмотря на влажные волосы, все еще свежие после душа, и разговор, который наполовину незаконченным повис в воздухе, да будет Кацуки проклят, если не встретит его на полпути. Тодороки отстраняется через мгновение, чтобы быстро вдохнуть воздух, и Кацуки втягивает нижнюю губу Тодороки между зубами, мягко, но настойчиво, и получает в вознаграждение хриплый стон, который, он клянется, должен быть лучшим звуком в мире. И сразу он готов занырнуть обратно, готов совсем изнасиловать этого парня, к черту все планы на сегодня… Большие пальцы Тодороки касаются его скул и отодвигают лицо буквально на миллиметр, ровно настолько, чтобы, когда он откроет глаза, Кацуки почувствовал это своей кожей. — Нам надо остановиться, — шепчет Тодороки. Кацуки по-собственнически опускает левую руку на талию Тодороки. Не хочу останавливаться. Он судорожно вздыхает, язык тела говорит почти то же самое. — Мы… Обед. — К черту обед. — Нет. — Черт, потом обед. Тодороки смеется. Боги, чертовски мило, Кацуки не может устоять — он крадет один быстрый поцелуй, просто чмокает в губы. — Бакуго, не искушай меня. — Слова немного приглушены. — У нас были планы. Кацуки остается рядом еще на мгновение, наслаждаясь теплом, которое, конечно же, делает его кожу немного липкой. Затем отстраняется, увлекая за собой голову Тодороки, и укладывает ее в изгиб между плечом и шеей. Он чувствует дыхание Тодороки, когда тот снова смеется, обжигая его кожу. — Если бы не тридцать один градус и то, что я чертовски голоден, я бы сказал, к черту планы. — Тодороки ерзает, явно чувствуя жар, и Кацуки сдавленно фыркает. — Но раз уж ты так любезно попросил… И он наконец отпускает Тодороки, который отстраняется, делая большой глоток воздуха. Но сначала дерзко прикусывает обнаженную кожу на ключице Кацуки. — Раз уж я так любезно попросил, — заканчивает Тодороки за него, откидываясь на спинку дивана, с взъерошенными волосами, пылающими щеками и счастливой улыбкой, — ты встанешь и научишь меня готовить этот картофельный салат, как обещал. Кацуки на мгновение теряет дар речи. Черт возьми. Этот ублюдок так хорош. Его голос такой приятный, такой гладкий, такой глубокий, мужественный и возбуждающий. В какой момент он перестанет заморачиваться о таком? Можно подумать, после восьми месяцев отношений он перестанет обращать на это внимание? И теперь он действительно замечает, что, вот дерьмо, уже прошло восемь месяцев, и время летит, и все же ему кажется, что все длится дольше, кажется, он знает Тодороки всю жизнь, и эта мысль почти ранит… — Бакуго? — Д-да. — Его глаза снова фокусируются на парне перед ним, и он делает вид, что этого неловкого эпизода просто не было. — Еда. Давай, пошли. Он встает с дивана и оттягивает мгновение, наслаждаясь прохладой воздуха на ногах, прежде чем отправиться на кухню. На этот раз именно Тодороки хватает его за запястье и без предупреждения дергает назад. Он бросает на него взгляд, который должен выглядеть раздраженным, но — он знает — не кажется таким, когда Тодороки вот так смотрит на него блестящими глазами. — О поездке, — начинает Тодороки, и Кацуки закатывает глаза, прежде чем тот успевает сказать что-то еще. — Перестань слишком много думать. — Он поворачивается к нему лицом, рука все еще сжимает запястье Кацуки. — Поверь мне, тупица. Она очень важна для тебя, верно? Неужели я позволю, чтобы что-то столь значимое пошло не так? Тодороки моргает, потом медленно качает головой. — Именно. Так что мы поедем, и я встречусь с ними, и мы, блядь, отлично проведем время. И, — продолжает Кацуки, наклоняясь, чтобы быстро поцеловать влажный лоб Тодороки, — я собираюсь быть непредвзятым. Хорошо? Обещаю. Знаешь, ты не единственный, кто хочет увидеть твою семью. — Рука непроизвольно начинает играть с волосами возле уха Тодороки, заправляет их назад, и они снова падают вперед. Такие чертовски мягкие. — Я хочу увидеть дом твоего детства. Я хочу посмотреть, где вырос один тупой половинчатый ублюдок. Это… тоже важно для меня. Тодороки тянется за его прикосновением, красивые глаза сосредоточены на Кацуки. Он выглядит потрясающе. — Бакуго Кацуки, ты, наверное, мой самый любимый человек на свете, — говорит он. У Кацуки перехватывает дыхание. Он наклоняется и целует своего парня, надеясь, что поцелуй достаточно красноречив и ему самому не придется ничего говорить.