Цикады

В целом в ближайшие несколько недель Тодороки удается подавлять свои тревоги. Кацуки больше не видит его таким взволнованным, по крайней мере, по поводу поездки, даже когда они сидят в скоростном поезде, который привезет их на север к его семейному дому в Мияги. Не то чтобы Кацуки и сам не думал об этом — если уж на то пошло, то наоборот, с каждым новым крестиком на календаре вопрос постепенно выходил на передний план в его мыслях, — но навалилось много дел, время сжирали работа и неформальная часть жизни, да так, что он едва успевал перевести дыхание. И, судя по всему, Тодороки был в той же лодке, отвлекся, и сомнениям некогда было снова всплыть. Оглядываясь назад, он бы сказал, оно и к лучшему. Теперь, в тишине скоростного поезда мысли Кацуки бурно кипят всем, что бессознательно подавлял ранее. Вопросы смерчем вихрятся в голове, наворачивают круг за кругом, и от них некуда деться. Когда Тодороки впервые открылся ему — то есть рассказал о своих отношениях с семьей в юности, в частности с отцом, — прошло всего несколько месяцев с тех пор, как Деку познакомил их на одной из дурацких вечеринок. Потом, в течение нескольких дней Кацуки не мог думать ни о чем другом, его ум был гиперсосредоточен на том, как голос Тодороки повысился в гневе на подначку Кацуки, его слишком далеко занесло, и голос стал невыразительным, монотонным, пока как список продуктов перечислял события, которые должны были ужаснуть. Боги, воспоминания об этом и сейчас все еще бесят Кацуки. Он хочет вернуться в прошлое и избить ублюдка, который причинил Тодороки ужасную боль — причинил боль именно ребенку, просто беззащитному мальчику. Черт. На мгновение, всего на одно мимолетное мгновение, его кровь вскипает. Но ярость, эта уродливая слепящая ярость, смягчается воспоминаниями о последующих месяцах. Они заставляют его чувствовать себя сентиментальным, блин. Он не знает почему, до сих пор не думал, что это так важно, но Кацуки внезапно поражает, что это… как будто новый этап в отношениях, не так ли? Знакомство с родителями, возвращение домой, чтобы увидеть семью, провести часть лета с ними. Не правда ли, все немного… слишком по-семейному? Нормально ли для них так делать? Думал ли и Тодороки о том, что это так… черт его знает, скрепляет их как настоящую пару или что-то в этом роде? Ну, это не значит, что они не настоящая пара. Все это точно достаточно реально. На мгновение образы прошлой ночи замелькали в голове Кацуки, и этого достаточно, чтобы направить мысли в гораздо менее подходящее русло. С секунду он лелеет их, своенравные воспоминания о звуках, который издавал Тодороки, когда втрахивался в Кацуки приводящими в бешенство маленькими толчками, — звуки задыхающиеся, довольные и прерывистые одновременно — и он снова, блин, берет их под контроль. Сейчас не время, идиот. Без сомнений, все это вполне реально. Что бы «это» ни было. Он встречается с Тодороки Шото. Очевидно. Он уже какое-то время встречается с ним, и не похоже, что поездка в дом его детства это меняет. Она ничего не меняет. Кацуки не знает, почему он до сих пор так себя чувствует. Что-то в груди трепещет, когда он размышляет о реальности происходящего, чувство, которое не понимает и не может контролировать, и, честно говоря, не очень-то и приветствует. Тодороки за весь день не произнес ни слова, чтобы показать, что тоже обеспокоен. Было бы слишком легко — просто сказать. Хотя теперь, когда он задумался, Кацуки сразу же понял, что сам хотел бы избежать этого разговора, если не ради гордости Тодороки, то ради собственной. Что Кацуки обычно ценит в их отношениях — уютного молчания между ними в избытке. Даже в такие маленькие моменты, как сейчас, он никогда не чувствовал потребности заполнить их звуками, приятно просто наслаждаться тишиной, по крайней мере, рядом с Тодороки. И судя по тому, что он видел, это взаимно, такое легкое спокойствие. Тодороки не несет бесполезного дерьма. И Кацуки уважает это. Но в такие моменты, как сейчас, тишина может нервировать. Особенно когда Кацуки едва понимает, о чем тот думает, не обращая внимания на него, сидящего рядом. Он понимает, что выдал свое раздражение, когда чувствует легкое похлопывание по плечу. Кацуки всегда нравилось место у окна и уединение, которое оно дает — надень наушники, откинь голову назад, и никто в здравом уме не станет беспокоить, разве что проверит билет. И за время, что они вместе, его парень показал, что у него похожие взгляды: он любит путешествовать в наушниках, изображая отстраненное спокойствие, и, честно говоря, они выглядят на нем до невозможного круто. Если уделить достаточно пристальное внимание — а это то, что Кацуки делал со дня их знакомства, иногда к его большому огорчению — замечаешь кучу милых вещей: как Тодороки в такт песням постукивает пальцами правой руки по костяшкам левой или как иногда качает головой, а губы изгибаются в ленивой попытке подхватить текст. Он полагает, то гипервнимание, которое Кацуки обращает на Тодороки, имеет свои преимущества; он никогда не упускает своих глупых моментов. Но, возможно, это улица с двусторонним движением. Может, Тодороки тоже обращает на него внимание. Судя по его мгновенной реакции на смятение Кацуки, так оно и есть, и Кацуки не совсем уверен, как к этому относиться. (Доволен? Он останавливается на «доволен».) — Что? — оглядываясь, бормочет он. Тодороки обезоруживает его улыбкой. В последнее время он все чаще улыбается, видимо, от волнения из-за их поездки? — Ты в порядке? Кацуки прищуривается. — В норме. — Похоже, у тебя небольшой затык. — …Что, прости? — Это шутка. — Да, я уже понял, спасибо. Тодороки тихо смеется и толкает Кацуки в плечо. — Расслабься уже. О чем бы ты ни беспокоился, не стоит, все будет хорошо. Ты ведь так и сказал, да? — Я не волнуюсь, придурок, — мрачно бормочет Кацуки, и это правда. По сути он не беспокоится. Не то чувство. Но он не знает, что это за чертовщина на самом деле, и ему надоело плавать в мутных, не до конца сформированных мыслях, поэтому он оставляет все как есть и отворачивается от окна. — У тебя есть жвачка? Тодороки хмыкает в ответ, вытаскивая из-под сиденья рюкзак. У него всегда есть жвачка. Кацуки пользуется возможностью размять плечи, вытянуть шею и с облегчением вздыхает. — Это плохо для твоих суставов, — доносится немного приглушенный голос Тодороки снизу. — Да, да. — Он всегда так говорит. — Сколько еще ехать? — М-м-м… — Глянув в окно, он поджимает губы, затем хмурится. Кацуки фыркает: какую информацию ты думал получить от рисовых полей? Но Тодороки уже смотрит за их спины — на электронный дисплей со списком пунктов назначения. — Может, минут сорок? — Он поворачивается и протягивает руку. — Спасибо. — Кацуки берет жвачку и кладет в рот. Вкус мяты ассоциируется с Тодороки, и он расслабленно откидывается обратно в кресло. Тодороки засовывает наушники обратно в карман и, усевшись рядом с Кацуки, опускает голову ему на плечо. Чертовски милый. Оставшаяся часть поездки снова проходит в мирной тишине с низким равномерным громыханием рельсов на фоне. Кацуки держит за семью замками тот бардак, что пылает где-то в глубоких дебрях его сознания, и позволяет себе наслаждаться красивыми видами и обществом Тодороки. В ярком полуденном солнечном свете сельская местность выглядит потрясающе, и хотя он не может слышать или ощутить запах через окно, все равно кажется, что лето проникает и заполняет все органы чувств. Жара, которая обрушивается на них, когда они вылезают из кондиционированного вагона, не так уж приятна, но Тодороки, не задумываясь, берет его за руку — что-то заставляет его совсем отбросить осторожность, когда речь заходит о проявлении привязанности на людях (хотя Кацуки ни капельки не жалуется) — так что он примиряется с этим, потные ладони того стоят. Дом находится немного в стороне от Сендая, так что именно в ожидании такси Тодороки, как гром среди ясного неба, ошарашивает его. — Знаешь… — начинает он, пока они с вещами ждут в тени навеса вокзала, — я не совсем уверен, как отреагирует семья. Думаю, сестра частично все утрясла, но насчет остального я не так уверен. Сквозь огромные солнцезащитные очки Кацуки не может ничего прочесть в его глазах, поэтому решает закатить свои. — Остального чего? — Того, что у меня есть парень. Что? — Что? — Что. — Ты сейчас серьезно? Он не видит его глаз, но, блядь, нутром чует: Тодороки просто моргнул на него с тем тупым пустым выражением лица, как и всегда. — Что? Кацуки решительно не понимает этого. — Ты имел в виду, они не знают о тебе или они не знают обо мне? Тодороки, похоже, все еще не догоняет. — Конечно, они знают о тебе. Я постоянно говорю о тебе маме. — Это совершенно не по делу, но он все равно польщен. — Нет, я имею в виду, что никогда прямо не говорил им, что встречаюсь с тобой… или вообще встречался с кем-нибудь. — Ох, блядь. — Кацуки наклоняется и потирает виски. Он чувствует, как начинает болеть голова. — Не могу в это поверить. — В чем дело? — Вот теперь он выглядит обеспокоенным — и поделом этому ублюдку. — Значит, нам придется рассказать им и о нашей сексуальной ориентации, ты это пытаешься сказать? Тодороки отвечает не сразу. Кацуки поднимает на него глаза, и увиденное застает его врасплох: тот прикрывает рот ладонью, растопырив пальцы на горящих — и не только от жары — щеках. Тодороки старательно смотрит куда-то в сторону — по крайней мере, так кажется с этими дурацкими очками — словно его явная попытка спрятаться была недостаточно очевидной. — Н-нет, не… — Тодороки издает сдавленный звук и роняет руку. — Мне все равно, знают ли они, что я увлекаюсь и парнями тоже, и что они думают по этому поводу. Сомневаюсь, что они с самого начала подумают о чем-то большем. Но было бы странно, если сейчас они все не сопоставили. Ладно, теперь он просто запутался. — Тогда в чем, черт возьми, дело? Еще один болезненный стон. — Почему ты такой тупица? — Прежде чем Кацуки успевает отреагировать, Тодороки дергает его за воротник, оттягивая назад, чтобы скрыть их лица, и дарит ему самый быстрый поцелуй в его жизни. Он даже не успевает моргнуть от удивления, как Тодороки снова отстраняется и поправляет шляпу на голове Кацуки, решительно избегая встречи с его взглядом. — Я имею в виду, не знаю, что они подумают о том, что тебе нравлюсь я. Ты что, идиот? Не заставляй меня говорить такие неловкие вещи. — Т-ты… — Кацуки рассеянно поправляет рубашку. — Какого хрена? Тодороки отталкивает его, теребит лямку рюкзака и наблюдает за каждой машиной, что сворачивает на дороге. — Ты и правда хочешь, чтобы я сказал, что ты мой п-первый?.. Ненавижу тебя. Ты хуже всех. Ты смущаешь. Не смотри на меня. Кацуки так и поступает. — Знаю, что я твой первый, ты сказал это в первый раз, когда мы тра… — Это наше такси? — громко перебивает Тодороки. — О, нет, ошибся, может быть, следующее. Давай смотреть в оба. Кацуки оглядывается на их багаж, потом на Тодороки с его дурацкими большими солнечными очками и дрожащей рукой, на собственную рубашку с все еще немного помятым воротником и думает, что же он к этому времени знает о семье Тодороки. Кусочки пазла медленно складываются в голове, еще одной частью огромной головоломки является и сам Тодороки. Он самый младший ребенок. Он стал более любвеобильным, особенно на людях. Он привезет домой своего первого партнера. Бакуго Кацуки, ты, наверное, мой самый любимый человек на свете. — О. Тодороки втягивает голову в плечи. — О, — снова говорит Кацуки, когда все сходится. — Тебе не терпится покрасоваться, не так ли? Он резко оборачивается, лицо все еще розовое, рот приоткрыт в маленькой «о». — Нет! — Да, хочется. — Говорю, нет! — Тодороки яростно трясет головой, волосы развеваются, очки сползают с носа. Какого хрена? Это разрешено? Разве можно быть таким?.. Кацуки разрывает от смеха, так внезапно весь воздух вырывается из легких. — П-перестань смеяться, Бакуго. — Он медленно приближается к нему, надув губы. — Ты просто мудак. Прекрати. Кацуки не смог остановиться, даже если бы захотел, и все, что он делает в ответ, это протягивает руку и берет чужую в свою, крепко держит и подносит к губам для поцелуя между смешками. Он прижимает ее ко лбу. — Ты такой ребенок. — Ты злой. Еще один поцелуй, на этот раз в ладонь. — Только не для тебя. — И он поднимает глаза. — Ты думаешь, я стою того, чтобы выпендриваться. — Он произносит это не как вопрос и позволяет самодовольству просочиться в слова. Красивые каре-голубые глаза едва видны над очками. Они загораются, когда Кацуки встречает их взгляд, в уголках собираются морщинки от улыбки, которую Тодороки не может сдержать. — Ну… — Его палец проводит по губам Кацуки. — Потому что так оно и есть.

***

Кацуки не знает, чего ожидал. Что бы то ни было, это определенно не то. В Осаке у него вполне комфортная жизнь. В колледже накопил достаточно денег, чтобы прожить на них этот год, пока создает портфолио, а на следующий — уже подыскал и получил стажировку в журнале фотографий дикой природы. Что касается жилья, у него просторная квартира-студия; отличные друзья, фантастический бойфренд, и он навещает свою семью в пригороде Токио по крайней мере раз в два месяца. У него даже есть рыбка, Ангельское Личико, которую Урарака подарила на день рождения несколько лет назад. Он бы сказал, неплохо справляется для своих двадцати трех лет. И все же, даже когда точно так же отвечает матери Тодороки, не может отделаться от приступа тревоги в животе, который его собственным голосом говорит: «разве бы я позволил чему-то настолько важному пойти не так?» Тодороки Рей — гораздо… меньше, чем представлял себе Кацуки. Не сказать, что она разочаровала, не в этом смысле, но зная, насколько она была важна для Тодороки, зная, что ее руки оставили шрам, казалось, ее присутствие должно очень сильно ощущаться. На самом деле она невысокая, с длинными белыми волосами, которые выглядят такими же пушистыми, как у ее сына, и тихим мягким голосом, который он не очень часто слышит. Тодороки притягивает к ней в ту же секунду, как они входят в дом — он явно сильно скучал по ней, и видя, как он ее обожает, Кацуки чувствует тепло. Тодороки такой же милый, как и она. Они одинаково нежны друг с другом, но если Кацуки потребовалась целая вечность, чтобы вытянуть это из своего парня, то у Рей душа нараспашку. Чем больше времени он проводит с ней, тем сильнее чувствует, как его окутывает одеяло нежности. Она напоминает маму Деку — такие сердца созданы, чтобы растить детей. Поэтому знание прошлого причиняет еще бо́льшую боль, все сильнее и сильнее тяготит его сердце. Кацуки часто ловит себя на том, что на протяжении всего пребывания здесь задается вопросом, все ли ее дети все время ходят с этой тяжестью. И конечно, по этой же причине знакомство с отцом выходит еще более трудным. Самый большой сюрприз преподносит он, что само по себе не совсем неожиданно. Трудно понять, что именно о нем думать. С одной стороны, все сделанное им дерьмо, и, даже если Тодороки и его мать могут простить, то Кацуки — нет. Но с другой, сын провоцирует его при каждом удобном случае, от насмешек над седеющими волосами до того, как он сжег яйца в первое утро, когда попытался приготовить завтрак. И его отец, кажется, принимает и приветствует это, словно легкие уколы — неотъемлемая часть их нынешних отношений. Он даже не чувствует злобы — что-то хитрое просто появляется в Тодороки (то есть младшем), когда речь заходит об отце. Он становится немного заносчивым, и это каждый раз так забавно, и Кацуки по-настоящему любит наблюдать за этой его стороной. Но он все еще не может заставить себя расслабиться рядом с Тодороки Энджи. Он не знает, исчезнет ли когда-нибудь это нервное чувство. Что-то внутри, очень похожее на преданность, просто не позволяет Кацуки забыть, и он снова и снова сомневается, потому что могут ли люди и вправду так сильно измениться? По сути, разве старик не был гнилым с самого начала? Но видя, как его парень смеется над отцом, а часто и вместе с ним, и то, как они могут шутить и казаться непринужденными друг с другом — черт бы побрал, если он знал, почему, но в первый раз, когда он это увидел, в глазах Кацуки защипало. Просто странно. Не в плохом смысле странно. Просто… болезненное, горько-сладкое, неожиданное чувство, с которым Кацуки не знает, что делать. Вот такая атмосфера царила на протяжении всей поездки. Перед его мысленным взором, каким бы нереальным он ни казался, стоял внушительный дом с привидениями, где обитали все худшие кошмары Тодороки. В реальности же — красивый открытый старомодный дом со всеми излишествами, которые только можно пожелать, стены сотрясает от активности и суеты. Все зовут Тодороки Шото. Они все Тодороки, так что это естественно, но не совсем укладывается в голове Кацуки. Шото. Это имя всегда ему нравилось, даже до встречи с половинчатым ублюдком, нравится, как оно перекатывается во рту. Теперь оно кажется слишком интимным, слишком непрошеным, слишком внезапным. Но у него нет выбора, раз постоянно привлекает внимание всех присутствующих в комнате, когда просто хочет окликнуть Тодороки для быстрого вопроса. В первый раз, когда ему приходится использовать его — в разговоре с Фуюми и ее матерью — он дважды заикается, что само по себе абсурдно, потому что Кацуки ни хрена не заикается, но обе женщины начинают хихикать над ним, и он краснеет или что-то, блядь, типа того, и это ужасно, абсолютно ужасно. И конечно же, черт возьми, конечно, именно в этот момент Тодороки входит, видит, как Кацуки смотрит на него поверх ладони, а его сестра бросает на него понимающий взгляд. Боги, одно воспоминание об этом вызывает у Кацуки желание умереть. Шото позже поднимает эту тему, как Кацуки начал называть его по имени, когда того не было рядом. Кацуки бормочет что-то о том, что это самый эффективный способ, ублюдок, и надеется, тот махнет на это рукой. Он решает отказаться от новой привычки, как только они снова отправятся в Осаку, но однажды подобрав, трудно бросить, и очень естественно в его сознании Тодороки просто становится Шото. Даже если все равно не может быть и речи, чтобы произносить это вслух. Кацуки подозревает, у Нацуо и Энджи куда более колючие отношения, чем кажется на первый взгляд, и однажды ночью Шото подтверждает догадку. Судя по тому, что он узнал, отец поставил на Нацуо крест, когда тот был довольно юн — Шото думает, вина в том, что он отделался без ругани, которые он и его старший брат пережили, и это держит обиду живой. В любом случае, он так же близок со своей матерью, как Шото, если не больше, и чрезмерно опекает Шото при каждой удобной возможности. Кацуки легко с ним разговаривать из-за общего интереса к мотоциклам, и добрая часть дня уходит на осмотр модели, которую Нацуо доводил до совершенства в течение последних двух лет. Нет, с Нацуо относительно легко поладить. Рей и Фуюми милые и покладистые. Энджи — мудак, но достаточно дружелюбный, и Кацуки терпит, потому что это его дом и, что более важно, того хочет Шото. Настоящая загадка — Даби. Как ни странно, именно он больше всего напоминает ему Шото. Даби, кажется, не часто бывает дома, потому что работает в Сендае. Кем? Черт, да если бы Кацуки знал. Его визиты ни в склад ни в лад; однажды утром они проснулись, и он просто был тут, а на следующий день его уже и след простыл. Это кажется не совсем правильным с учетом того, что он знает о Даби (или Тойи, как мать — и только она — все еще называет его), и без разрешения — что было спорным вопросом, и он рад, что Шото говорит ему о таких вещах. Все было прекрасно до того момента, как он оказался лицом к лицу с этим парнем. И все же получилось неловко. Ни один из них не кажется разговорчивым типом. Но, может, самый странный из всех сам Шото. Несмотря на все пережитое и стресс перед прибытием, Шото не мог выглядеть непринужденнее. Он кажется счастливым. Зависает с братьями и сестрой, троллит отца, восстанавливает прежнюю связь с матерью — Кацуки рад, что приехал просто ради возможности лично посмотреть на это. И правда похоже, видит его другую сторону, ту, которая может проявиться только среди людей, которые знают его всю жизнь. Если есть способ описать узел чувств, сжимающийся в груди Кацуки, то это будет так: он рад, что приехал, чтобы увидеть ее. Поездка должна была продлиться чуть меньше трех недель. До того, как они приехали, Кацуки думал, многовато, но теперь, когда он действительно здесь, это все больше и больше похоже на карман времени, существующий вне его нормальной жизни. Словно он ненадолго сделал шаг из своей жизни в жизнь Шото. И может, именно из-за окружения он в последнее время так много думает о Шото, может, оно и виновато, но он не может выбросить его из головы. Вообще. Временами думает настолько много и рьяно, что становится даже не по себе. Какое-то грустное чувство, что-то не так, почти как сожаление — вот хрен пойми что, но потом Шото бросает взгляд в его сторону, с простым выражением глаз, которое говорит: «Привет, вижу тебя, ты здесь», и горечь отступает, чтобы смениться чем-то сладким. За задним двором, в глубине леса есть старый, спрятанный между ветвями домик на дереве. Шото говорит, раньше он принадлежал Даби, а когда маму госпитализировали, он стал убежищем Шото. К тому времени Даби уже съехал. Он берет туда Кацуки примерно через неделю после их приезда; заполняют корзину для пикника бутербродами и чаем со льдом и десять минут идут по лесу за домом. Кацуки дразнит, какой он легкомысленный, Шото просто спокойно закатывает глаза и игнорирует его с глупейшей легкой улыбкой. Как только они достаточно далеко отходят от дома, он даже робко берет руку Кацуки в свою. Когда они приходят, улыбка исчезает с лица Шото. Всего лишь на долю секунды что-то дрожью мелькнуло на лице, но этого достаточно, чтобы Кацуки уловил. — Лестница сломана, — через мгновение говорит Шото. Он медленно поворачивается к нему, в морщинках между бровей читается извинение. — Можем поесть здесь, — говорит Кацуки. Так и делают. И это чертовски мило, даже если все начинается с игривого бросания ягоды в Шото и заканчивается его собственной рубашкой, пропитанной липким сладким чаем. Он возвращается с рубашкой, повязанной вокруг талии, и наслаждается вниманием, которое, он знает, Шото обращает на него всякий раз, когда Кацуки поворачивается к нему спиной. Кацуки считает, день удался. Позже он впервые по собственной воле подходит к Энджи и спрашивает, может ли одолжить его пикап, чтобы быстро сгонять в Сендай. Энджи не спрашивает зачем, и только когда он уже полчаса едет в машине, понимает — это подразумевает некий уровень доверия, и Кацуки не уверен, когда его получил. Но ему нравится. Ему нравится, что семья Шото, кажется, помимо доверия, дает и пространство мирно жить своей жизнью, даже если они присутствует в ней и находятся с ним. Это почти заставляет Кацуки чувствовать, что он обманывает — ему позволено быть с Шото вот так? Даже когда собственными проклятыми глазами видит, как много упустил, как много лет он не был здесь, рядом? Можно ли ему быть с Шото, когда он отсутствовал все то время, которое и сделало Шото тем, кем он был? Эта сраная мысль изничтожается сразу, как всплывает. Естественно. Кацуки достаточно легко находит садовый магазин, и там покачивается довольно приличная веревочная лестница, пусть и цена за нее завышена. Он, не торгуясь, платит, и после короткого звонка Шото подтверждает, что тоже все еще в Сендае — это тоже без его ведома, конечно, — Кацуки мчится назад в дом Тодороки, благодарит Энджи (немного неохотно) и тащит лестницу к домику на дереве. В сравнении с предыдущими тогда был особенно жаркий день. Он помнит, как, цепляясь за деревянные ступеньки, из-за собственных липких рук пару раз чуть не поскользнулся. И что ему пришлось зажмуриться от ярких лучей солнечного света, когда услышал, как Шото его зовет — к счастью, прямо перед тем, как он почти закончил. Наблюдает, как он выходит из кустарника, поля широкой маминой шляпы от солнца покачиваются по бокам головы, щурится, глядя вверх на Кацуки в домике, и как его глаза округляются, когда Шото замечает новую лестницу — для Кацуки одна мысль особенно выделяется среди остальных. Возможно, это станет новым воспоминанием Шото об этом месте, одним на двоих. Эта идея задевает чувствительную, радостную струнку в его сердце. Шото смеется, перебирая пальцами нижние ступеньки. — Что ты сделал? — Разве не очевидно? — кричит вниз Кацуки. — Не могу поверить. — Его легкомыслие заразительно, он взбирается, одной рукой удерживая шляпу, и, когда наконец оказывается рядом, втягивает Кацуки в мягкий поцелуй, через который они больше обмениваются словами и смехом, чем ощутимо соприкасаются друг с другом. — Спасибо, — шепчет Шото, сжимая ладонями щеки Кацуки, — я по-настоящему счастлив. Целовать Шото так приятно. Кацуки изголодался, слишком долго лишенный этого из-за осторожности перед семьей Шото, и, может, он излишне беспечен, когда ближе притягивает Шото за бедра и наклоняет голову. — Хорошо. — Их губы снова встречаются. Только когда они отрываются друг от друга и Шото входит в домик, который теперь слишком мал, чтобы он удобно сел внутри, Кацуки замечает Даби. Тот стоит в тени с сигаретой в руке и с нечитаемым выражением смотрит в глаза Кацуки. А может, он просто слишком далеко. В любом случае у Кацуки только мгновение, чтобы увидеть его, прежде чем Даби кивает ему, разворачивается и идет обратно в сторону дома. Сердце Кацуки уходит в пятки. Блядь.