Цикады

— Знаешь, — прерывает тишину низкий, чистый, как ручей, голос Шото, — это даже забавно. Все это. — А? — Ты, вот… — Кацуки чувствует движение рядом и открывает глаза, чтобы найти Шото взглядом, тот смотрит на него со слабой ухмылкой на губах. — Завидуешь, что мы не были друзьями в детстве, да? А. — Неважно. Что-то вроде. Но я бы не сказал, завидую. — Что ж. — Он хмыкает, улыбка становится шире, глаза сощуриваются вслед за ней. — Ты когда-нибудь думал о… то есть, как, по-твоему, чувствую себя я рядом с тобой и Мидорией? Кацуки приподнимается, широко раскрыв глаза. Ох. — Да. — Смешок. — Ты размышляешь только в одном направлении. — Я даже не подумал… Ты ревнуешь к Деку? Шото качает головой. — Больше не буду. Он ведь тоже один из моих лучших друзей. — Да. — И хорошо, когда есть близкие люди и друзья, которые заботятся о тебе. — Верно. В его улыбке появляется что-то чуть больше похожее на кривляние. — Я к тому, что чисто рационально я все это знаю, но ревность не прислушивается к голосу разума. Кацуки приходится пару раз моргнуть, чтобы в голове прояснилось. Это так очевидно, почему, черт возьми, он не подумал об этом раньше? Неужели он так зациклился на том, чтобы не обращать внимания на бардак в голове, что даже не подумал, что не одинок в этом чувстве? Он чертов ребенок, что ли? В голове звучит тупой голос Каминари, который несет то же дерьмо, что и каждый раз, когда Кацуки оказывается в похожей ситуации: «Это процесс обучения! Даже такая эмоционально запорная тварюка, как ты, сможет разобраться в чувствах, если постарается». Боги, что не ступор, то запор, почему люди все время связывают это с ним? Черт подери. Но Шото все еще продолжает говорить. — Так было до того, как я сблизился с тобой, до того, как даже подумал, что смогу стать ближе. Я просто знал, что у вас двоих очень много общих воспоминаний. — Он сворачивается калачиком, едва заметный признак уязвимости. — Иногда мне хотелось, чтобы у нас они тоже были. Ты, наверное, мой самый любимый человек на свете. Он хочет его поцеловать. Так поцелуй его, идиот. Кацуки наклоняется вперед, кладет ладонь на щеку Шото и сводит их губы вместе. Шото выдыхает в поцелуй, руки поднимаются к плечам Кацуки, словно он это предвидел, и без колебаний тает в нем, такой до невозможного сладкий. Кацуки не спешит, углубляет поцелуй, только когда руки Шото нетерпеливо царапают его футболку, и, подразнив, наслаждается коротким тихим стоном, который вытягивает из него. Стоит Кацуки отстраниться, чтобы перевести дыхание, как его тянут вниз, на Шото, и он приземляется руками на футон настолько достойно, как только может; одна рука Шото на его голове, а другая — на талии прижимает их тела друг к другу, обжигает сквозь футболку. Дыхание Шото прерывистое и торопливое, горячее на губах. — Наконец-то. Кацуки поудобнее наклоняет голову и большим пальцем проводит по подбородку. Поцелуй медленный, почти ленивый, но он как нельзя подходит атмосфере, жаре, уязвимости, все еще ощутимой в воздухе. Тодороки Шото влюблен в меня, думает он, и от этого возникает чувство, что независимо от того, насколько он сможет стать ближе, будет недостаточно. Кацуки хочет в нем утонуть. Они отрываются друг от друга, оба тяжело дышат. Взгляд Шото пробегает между глазами Кацуки туда и обратно, словно что-то ищет, а потом он удовлетворенно вздыхает и снова притягивает его к себе. Черт возьми, так хорошо. Целоваться с Шото — всегда фантастически, «хорошо» не передает всех красок, но прямо сейчас, когда между ними разгорается огонь, а разговор мгновением ранее придает каждому действию еще больший вес, каждое прикосновение губ на грани с эйфорией. Кацуки опирается на левую руку, правая теребит край белой футболки Шото. Нетерпение в руках и ногах как искры, которые грозят вспыхнуть в любой момент. И, когда тыльная сторона пальцев касается пресса Шото, прочерчивает каждый мускул едва заметным прикосновением, все тело Шото охватывает дрожь, словно он тоже чувствует внезапный разряд тока. Кацуки спускается пальцами и снова поднимается выше — только потому, что может; удовлетворение и что-то более темное восхитительно скручиваются в животе, когда Шото разрывает поцелуй, чтобы, сглотнув, откинуть голову на футон. — Бакуго… Но слишком долго, слишком долго без его губ на нем, поэтому Кацуки начинает спускаться поцелуями вдоль линии челюсти Шото, останавливается, чтобы прикусить чувствительную кожу, где она переходит в шею. — Шото. — Он кусает, не так сильно, чтобы оставить след, но близко к этому. — А-ах! — Руки хватают его за плечи, и тут же отпускают, чтобы начать дергать за футболку. — Снимай, снимай. Он уступает, приподнимается на коленях и бросает ее на кровать. — Ты тоже, детка. Шото тут же прикусывает губу. Черт возьми, он такой милый. Глядя на Кацуки, он выгибает спину, пока стягивает футболку. У Кацуки пересыхает во рту. Сантиметр за сантиметром оголяется торс Шото, следом его грудь и плечи… Разве так можно? Кацуки отстраняется, опираясь на руки. — Устраиваешь для меня шоу? Шото не отвечает, отворачивается, чтобы бросить футболку, и с выжидающим выражением лица снова устраивается между рук Кацуки. Кацуки усмехается. — Ублюдок. Шото вздергивает подбородок, чуть приоткрыв губы. — Поторопись. Ты мне нужен — вот что он не говорит, но Кацуки все равно слышит. Способов поцеловать Шото так много. Так много восхитительных способов заставить его дрожать и вздыхать, и, если Кацуки достаточно постарается, кричать тем прекрасным низким голосом, который никогда не перестанет его заводить. И все же здесь они не могут воплотить в жизнь бо́льшую часть из них — не позволяет особенность строения семейного дома. Но есть что-то притягательное в том, как Шото сдерживает стоны и борется с собой, мучается от его ласк, извивается, словно не может решить, хочет прильнуть или увернуться. Кацуки подтягивает его вверх, чтобы Шото его оседлал, и это прекрасно: боль в шее, когда он приподнимается, чтобы встретиться с губами Шото, ощутимый вес на коленях, руки, которые скользят по его лопаткам с поразительным, словно перышко легким, прикосновением. Мышцы на талии Шото перекатываются под пальцами; мощные, гибкие, такие чертовски фапательные и совершенно полностью его. — Черт, ты горячий. Шото смеется ему в волосы. — А ты бестолочь. И грубый. Кацуки кусает его в место перехода шеи в плечо — чуть сильнее, чем раньше, и слышит, как у Шото перехватывает дыхание, чувствует, как замерла его грудь. — Это ведь ты хотел общие воспоминания, не так ли? — Боги, Шото — вот это зрелище — смотрит на него из-под ресниц, волосы непослушные, выбились, и он такой раскрасневшийся, взъерошенный и аппетитный. Кацуки тянется вверх, и Шото встречает его на полпути, горячий и влажный на его губах. — Я делаю тебе одолжение. — Вот как. Бедра опускаются ниже, чтобы потереться о бедра Кацуки, и он клянется, глаза сами закатились, так приятно наконец получить трение там, он скучал по этому, так скучал. Шото снова вжимается, сильнее. — Начнем с этого? Через боксеры Кацуки обхватывает ладонью задницу Шото и сильно сжимает, давая понять, что думает по этому поводу. — О да. Шото смеется, может, над явным рвением Кацуки, может, над самой ситуацией. Какова бы ни была причина, для него этот смех звучит как музыка. — Твоя детская комната — хорошее место для этого, тебе так не кажется? — Эта мысль куда более приятна, чем должна быть. Странное чувство, словно у него новое завоевание, расцветает в груди. — Я наверстываю упущенное время. Шото прижимается к нему и вращает бедрами, его твердость просто нереально игнорировать. — Ты такой пошлый, — шепчет он. Кацуки крадет быстрый поцелуй. — Тебе это нравится. Гетерохромные глаза встречаются с его. — Возможно. Кацуки неторопливо целует шею Шото. Из нее доносятся мягкие тихие вздохи, и чужие руки продолжают сжиматься и расслабляться за шеей Кацуки, словно не могут определиться, как быть. Он снова укладывает Шото на одеяла и поднимает руку, чтобы провести по его груди, удивляясь теплоте кожи, предоставленной ему, как на пиру. Член Шото горячий и твердый, прижат к его бедру, и какая-то часть Кацуки хочет только ублажать этот бешеный огонь. Но так тоже хорошо, медленно — тоже так чертовски хорошо. Кацуки неторопливо посасывает загорелую шею Шото, оставляя слабые метки и время от времени позволяя клыкам задевать их, чтобы не дать ему слишком расслабиться. Это отдельный вид возбуждения; горящий уголек, разожженный в пламени, что может поглотить их обоих. Вздохи Шото становятся все более отчаянными. Его бедра дергаются резкими толчками, и он поворачивает голову, чтобы фыркнуть в одеяла. — Давай, — выдыхает он, не совсем жалобно, но и это уже победа. — Терпение, — бормочет Кацуки. Он продолжает медленный спуск, нежно проводит пальцем по отчетливой линии загара под ключицами и останавливается на верхней части груди Шото, чтобы пососать теплую кожу. Прелестный мраморно-розовый цвет, который остается после этого, точно не скоро исчезнет. — Надеюсь, ты привез не только v-образные футболки, детка. Шото не сводит глаз с Кацуки. — Мне все равно. Все в порядке, просто пометь меня, — он снова вздыхает, откидывая голову назад и закрывая глаза, — пометь меня, я твой. Кацуки запинается на полудвижении, что-то глубокое и опасное сжимается внутри. Шото со своим непредсказуемым ртом слишком опасен. Он убьет Кацуки, если будет неосторожен. Однако Бакуго Кацуки никогда не отличался осторожностью. Он медленно, до дрожи дразнит Шото, начиная с более мелких укусов на шее, которые, когда он спускается по груди, уже превращаются в полноценные засосы. Останавливается поцеловать кожу над грудью Шото и чувствует ответный глубокий «хм» под своими губами. Соски Шото всегда были для Кацуки магнитом; с самого начала отношений это было его пристрастием: использовать их чувствительность, играть с ними столько, сколько Шото позволит — и, к большому удовольствию Кацуки, его порог восприимчивости в этом отношении только вырос. И прямо сейчас, когда объект его обожания лежит под ним такой красивый и податливый, Кацуки даже не пытается удержаться. Он берет между пальцев один из маленьких комочков, катает его, мягко увеличивая давление, и периодически на долю секунды сжимает пальцы, чтобы вызвать эти прекрасные вздохи. Каждый раз Шото порывисто вздрагивает, выгибая спину, но только когда вздохи становятся отчаянными, когда глаза Шото крепко зажмуриваются и он извивается и задыхается при каждом стискивании, когда Кацуки полностью удовлетворен оттенком красной раздраженной кожи, тогда он наконец отстраняется. С довольным хмыком он рассматривает свою работу. Грудь Шото быстро вздымается под руками. Черт, он так слаб к этому. Чертовски мило. Такое же внимание он уделяет второму соску, а затем, на мгновение сосредоточив взгляд на лице Шото, слегка проводит ногтем по нижнему краю набухшего комочка. — Ха-а!.. О-остановись, Баку… — Шото хлопает себя ладонью по лицу, чтобы заглушить крик. Другая, слегка дрожащая рука сжимает запястье Кацуки. Тот позволяет себе ухмылку, ее так трудно сдержать — его реакция капец как доставляет, и он знает, что больше никто в мире не увидит, как с виду холодный и собранный Шото тает, как сейчас. Это только для Кацуки, только для него. Немного переведя дыхание, Шото убирает руку с лица и, с ярким румянцем на скулах, впивается взглядом в Кацуки. — Т-ты каждый раз так делаешь. — Ничего не могу поделать. — Кацуки наклоняется и, по-кошачьему лизнув и нежно пососав теплую кожу, берет сосок в рот, чтобы затем мягко-мягко прихватить его зубами. Не сводя глаз с Шото, он растягивает губы, чтобы произнести: — Твои соски слишком милые. Не могу, блядь, устоять. — И ты любишь это так же сильно, как и я. Шото моргает, глядя на него слезящимися глазами, и не знает, что сказать. Кацуки снова дергает маленький комочек, прежде чем щедро одарить его вниманием, и кажется, все, что Шото остается — лежать и принимать это. Рука возвращается на лицо, и он кусает ее, чтобы заглушить стоны. Шото не так-то легко довести до слез. Нужно очень постараться, чтобы так его поразить, но в играх с грудью что-то есть, что-то в том, как он, обнаженный, беспомощно лежит под Кацуки, не в силах ничего поделать, только принимать ласки и получать ошеломляющее, проникающее под кожу удовольствие. Кацуки заметил, как он втянул голову в плечи, как зажмурились глаза, и две слезинки прочертили дорожки к волосам, как его дыхание становится неровным, и отчаянно зажимая руками лицо, он дергает головой из стороны в сторону; словно чрезмерная стимуляция для него невыносима, это слишком, но он хочет ее, несмотря на — или, может быть, из-за — этого. Кацуки есть чем гордиться. Ему нравится, что он способен разорвать этого величественного, пугающего парня на части и довести его до слез; это задевает какую-то звенящую удовлетворением струну в сердце. Только у Кацуки есть ключи, чтобы открыть все замки, и только он знает, как их много к еще более покорным сторонам Шото. В миллионный раз за эту поездку он задается вопросом, как же ему так повезло найти кого-то, с кем он так совместим — где еще в мире нашел бы кого-то, кто может в полной мере и так же сильно, как того хочет Кацуки, принять все, а потом, как изменится настроение, еще безумно оттрахает его самого? Слова вылетают необдуманно, он шепчет их в кожу над сердцем Шото. — Чем я тебя заслужил? Но они слишком уязвимо-нежные, слишком внезапные, и Кацуки уже отстраняется, но руки Шото притягивают его лицо. — Я чувствую то же самое, — говорит он со своей болезненной честностью и, все еще сбито дыша на губы Кацуки, тянется, чтобы поцеловать его. Черт возьми, я люблю тебя. Я люблю тебя. — Я собираюсь трахнуть тебя, — вместо этого хриплым голосом шепчет он. — Ты не против? Сцепив руки на шее Кацуки, Шото кивает. — Ты же хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Да, хочу… Ты же знаешь, что я хочу… — Он подается к Кацуки, потираясь о его бедра. — Бакуго. Кацуки наклоняется к уху Шото и целует его, вызывая крупную дрожь, и Шото, выгибаясь, вжимается в него. — Тодороки, — рычит он. — Тебе нравится? Хочешь раздвинуть передо мной ноги? Глубоко в горле Шото раздается хнык, и его ногти царапают спину Кацуки. Трахни меня. Именно из-за подобных реакций Кацуки решается так говорить — просто так он никогда бы не стал, это чертовски неловко, но из-за того, как Шото идет с ним в ногу, когда он так делает, из-за чувства, что он полностью с ним, до конца, слова вылетают легко. И он так слаб к этому, так мило поскуливает всякий раз, когда Кацуки шепчет ему на ухо грязные вещи — какой мужчина устоит перед этим? Кацуки проводит рукой по мокрым от пота волосам Шото, откидывает их и, быстро поцеловав его в лоб, идет к чемодану. Выудив спрятанную в уродливой паре носков смазку, он возвращается, чтобы склониться между ног Шото. Тот любезно раздвигает их, согнув в коленях, чтобы привлечь внимание к своему паху. Кацуки ухмыляется. Как будто он будет смотреть куда-то еще. Указательные пальцы подцепляют резинку боксеров и медленно спускают их по заметно выраженной v-образной линии бедер Шото. Когда Кацуки поднимает взгляд, он встречается со взглядом Шото, который смотрит на него широко раскрытыми глазами, его грудь слегка вздымается. Не раздумывая, Кацуки наклоняется, чтобы припасть губами к постепенно обнажающейся коже. Он целует ее до тех пор, пока не добирается до выступающей косточки, и прикусывает мышцу возле нее. От ощущений Шото вскрикивает — слишком громко в тишине дома — и рука снова поднимается, чтобы, растопырив пальцы, накрыть рот. — Осторожней. — Кацуки продолжает стягивать нижнее белье, чувствуя, как оно цепляется за твердость Шото. Он оставляет трусы там, чтобы освободить руки и помассировать бедра, пока рот продолжает медленный спуск. Кожа на вкус соленая, почти лихорадочно-возбужденная под языком. Рука Шото опускается вниз и запутывается в его волосах, не отталкивая, а еще больше прижимая их друг к другу. Пальцы массируют кожу головы, посылают искорки по позвоночнику Кацуки, и, когда он чувствует внезапное давление на собственной ноющей промежности, с трудом давит стон в коже Шото. Шото продолжает прижимать голень к твердости Кацуки, приглашая его покачиваться и трахаться, сколько душе угодно. Кацуки почти принимает его молчаливое предложение. Но нет, у него другие планы, поэтому довольствуется самой ленивой версией мастурбации, которой только может быть удовлетворен, и сосредотачивается на своей текущей миссии — довести распластанного под ним парня до полного беспамятства. — Не отвлекай меня, — бормочет он, поднимая глаза, чтобы поймать взгляд Шото, а потом поддевает зубами резинку боксеров и, не разрывая зрительный контакт, продолжает их медленно стягивать. От этого зрелища у Шото перехватывает горло. Гордость скручивается внутри Кацуки. Он целует выпуклость члена Шото, прижимается открытым ртом к его твердому теплу, а затем отстраняется, чтобы подуть прохладным воздухом на влажную ткань. Рука Шото в волосах сжимается, когда все его тело напрягается от этого ощущения. — Расслабься. — Кацуки посмеивается над ним и снова наклоняется вперед, чтобы ткнуться носом в бугор на боксерах Шото. — Боги… — Когда он поднимает глаза, голова Шото откинута на подушку, грудь быстро вздымается. — Ты п-понятия не имеешь. Кацуки не совсем уверен, что это значит, но воспринимает обрыв фразы как хороший знак. Открыв рот шире, он начинает ласкать языком член Шото, практически отсасывая ему через ткань. Прерывистые стоны задают направление его действиям, и только когда боксеры промокают насквозь, уже ничего не скрывая, а выгиб в спине Шото настолько сильный, что кажется болезненным, Кацуки отстраняется, чтобы полюбоваться своей работой. Дергая шов нижнего белья, он снова дразнит его, просто чтобы еще немного помучить, а потом перемещает внимание ниже. Кацуки нежно целует чувствительную кожу на внутренней стороне бедра Шото. Стон, отчасти разочарования, отчасти удовольствия, сопровождает в этом новом направлении. — Бакуго, да ладно тебе, просто… — Шото прерывается с очередным стоном, выдавленным сквозь стиснутые зубы. — Черт, прекрати дразнить, х-хватит… Хнн… Кацуки обводит языком самую свежую отметину и снова впивается зубами в углубления после укуса. — Что-что ты там говоришь? — Остановись… Ха-а, хватит, просто… Прикоснись ко мне, просто прикоснись, ты мне нужен… — Я прикасаюсь к тебе. Шото снова стонет. — Кацуки, пожалуйста. Движения Кацуки замирают, член подпрыгивает у колена Шото. — Скажи это еще раз. Из горла Шото вырывается прерывистый, похожий на всхлип, звук. Его руки цепляются за плечи Кацуки, когда он, тяжело дыша, пытается подняться. Их взгляды встречаются, и Шото облизывает губы, прежде чем заговорить срывающимся голосом: — П-пожалуйста. И как, блядь, этому можно сопротивляться? Без предисловий Кацуки стягивает боксеры до самого конца — они цепляются за кожу Шото, и тот вздрагивает от ощущений, когда Кацуки полностью их снимает. Он выглядит немного обиженным, если Кацуки правильно понимает выражение его лица. Милый идиот. Конечно, Шото только из душа. Сейчас Кацуки и вправду мог делать все, что хочет. Он мог бы устроить Шото такой крышесносный анилингус, что тот не связал бы и двух слов, или мог выжимать из него оргазмы, пока тот не превратится в лепечущее и плачущее месиво. И то и другое кажется фантастической идеей. Он мог бы отплатить ему за тот минет в домике на дереве, когда он прижал Кацуки к полу и начал высасывать его душу через член — Кацуки кончил с такой скоростью, что снова почувствовал себя шестнадцатилетним. Боги, он бы мучил Шото до тех пор, пока тот не начал умолять, до предела возбуждал всеми только возможными на белом свете способами, прошелся по всем слабостям, которые Кацуки нашел в течение последних восьми месяцев, и доводил его до края снова и снова, как на беспощадной скачке, с которой он не сможет сойти. Теперь это кажется особенно увлекательным занятием. Управление оргазмом Шото — дьявольское удовольствие. Часть Кацуки просто в настроении побыть злым. Чтобы через секс выместить то волнение и возбуждение, которые остались в его организме, и в процессе довести своего парня до помутнения рассудка от удовольствия. Пока что поведение Шото наводит на мысль, что он думает в том же направлении. Но затем чужая рука опускается поверх его собственной на бедре Шото, и, когда он поднимает глаза, на лице Шото появляется улыбка, слишком красивая, абсолютно незаконная. Он смотрит на Кацуки так, словно тот только что его осчастливил, словно он — кто-то особенный, кем дорожат, словно он любит его или что-то вроде. И Кацуки просто не может заставить себя быть злым, когда этот ублюдок смотрит на него с таким нежным выражением глаз. Хотя он знает, что Шото с радостью примет все, что захочет дать Кацуки, знает по прошлому опыту, что он, вероятно, ждет этого прямо сейчас… нет. Не тогда, когда Шото смотрит на него своими милыми глазами, которые, несмотря на все его мускулистое мужское великолепие в сто восемьдесят пять сантиметров, делают его похожим на ребенка-переростка. Кацуки не может выстоять против этого. Он хочет насладиться им, хочет баловать его. — Иди сюда, — бормочет он, подтягивая Шото за талию и снова усаживая себе на колени после того, как стащил с себя последнюю одежду. Это та же поза, как они сидели немногим ранее, когда Кацуки был спиной к кровати, а Шото, положив руки ему на плечи, всем весом налег сверху. Шото посмеивается в волосы Кацуки, пока тот тянется за бутылкой смазки, которая уже успела затеряться в смятом одеяле. Когда с несколькими невнятными проклятиями наконец находит ее в складках, он щедро выжимает на пальцы правой руки и, сомкнув с большим, согревает. Капля скользит по запястью, густая и вязкая, и он морщит нос, когда вытирает его футболкой, схваченной с кровати выше. Шото снова фыркает от смеха ему в шею. — Нужна помощь? — Иди на хрен. Пауза. — Окей. Кацуки фыркает: — Дурак. — Да, пожалуйста. — Что… — Милости прошу. — Ты можешь перестать? — Не могу дождаться, — продолжает Шото, словно зачитывая список покупок. — Я тебя тоже приглашаю. Не стесняйся. Засучи рукава и ныряй. Кацуки невольно смеется, выдавливая еще больше смазки. — На хуй. Шото моргает, глядя на него сверху вниз и сдерживая дерзкую улыбку. Оглаживает пальцами стояк Кацуки. — На этот хуй. Кацуки стонет, и от того, как приятно ощущать их, и от абсурдности того, что вылетает изо рта его парня. — Заткнись уже. Я стану мягче. Пальцы на члене сжимаются в неплотную хватку и начинают мягко надрачивать ему. — Ну, мы не можем этого допустить. Из глубины груди вырывается стон. — Ненавижу тебя. — Ты любишь меня. Кацуки целует его. — Заткнись. Он мастурбирует ему в ответ и левой рукой мнет округлые ягодицы, счастливо мурлыча у рта Шото. Продолжая дразнить, пальцы правой руки нежно касаются складки между ягодиц Шото, чтобы заставить его жаждать этого. Он удовлетворяется, только когда чувствует, как руки на его плечах начинают царапаться от нетерпения — ну вот и все, как тут и дальше быть злым — Кацуки, наконец, решительно движется ко входу Шото. Проводит пальцем по чуть морщинистой коже, давая Шото время привыкнуть к этому ощущению. Сверху доносится прерывистый вздох, но Кацуки не спешит, неторопливо массирует его вход, только на мгновение погружая кончик пальца, чтобы снова вытащить и снова потереть его снаружи. — Бакуго, поторопись. — Грудь Шото прижимается к нему, когда он сдается и наваливается на Кацуки. — Я готов, просто… — Вздох. — Бакуго. — Я знаю. Но Кацуки всецело сосредоточен на вызванных им реакциях. Он не думает ни о чем другом. И постепенно плечи Шото, в которые он втянул голову, опускаются, он расслабляется от прикосновений. Под вниманием Кацуки его вход становится мягче, приоткрывается для углубляющихся проникновений, и Кацуки уже может спокойно скользнуть пальцем внутрь. На мгновение тело Шото, сопротивляясь, напрягается, но он заставляет себя расслабиться, утыкается носом в волосы Кацуки и сглатывает. Чертовски милый. Кацуки медленно вводит и вытягивает палец, снова погружается в него, пока бедра Шото не начинают двигаться сами, мягко покачиваясь над его рукой. Кацуки откидывается назад, чтобы посмотреть на лицо Шото, когда он вводит еще один палец. Растяжка достаточно сильная, он чувствует напряжение вокруг пальцев, анус Шото быстро сжимается и разжимается. Шото издает сдавленный горловой звук, движение бедер сбивается. — Е-еще, — выдавливает он. Его ногти начинают впиваться в плечи Кацуки, но тут же отпускают. — Я хочу… Черт. Кацуки задыхается от смеха. — Тодороки. Шото уже трахается с его рукой, брови сведены вместе. — Н-нет, не так… — Хм? — Мое имя, назови меня… Ах! Там, там, черт возьми… — Когда пальцы Кацуки касаются простаты, Шото тает, дрожит от внезапного удовольствия. — Хн-н-н, Кацуки… — Черт, — мычит Кацуки, — тебе это нравится, детка? — Не останавливайся, пожалуйста. — Шото влажно дышит ему в шею. И не собирался. Кацуки обнимает Шото за талию, удерживая его, пока пальцы погружаются внутрь. Когда проскальзывают три, Шото скулит из-за мгновенного срыва ритма, ногти процарапывают жгуче-красные линии вдоль плеч и спины Кацуки. Кацуки не может понять, на чем он должен сосредоточиться: на жа́ре вокруг пальцев, на плотном сжатии ануса на костяшках пальцев и как тот трепещет, когда они касаются простаты Шото, на цепких руках, на дрожащем дыхании, на хрипах и хныках, которые выбивает из Шото, словно от этого зависит его жизнь; всего этого слишком много. Кацуки рассеянно гадает, сможет ли вообще продержаться достаточно долго, чтобы трахнуть его. Чувствуя близость оргазма Шото, он замедляет движение пальцев до неторопливого темпа, к большому неудовольствию парня, прижавшегося к нему — даже когда его тело освобождается от натянутого как проволока напряжения и тает, растекаясь на Кацуки. Загнанное дыхание Шото немного замедляется, руки снова находят потную кожу Кацуки как свою опору. Он утыкается носом в его шею, выгибая спину навстречу более ленивой стимуляции от Кацуки. — Я… — Он сглатывает. — Я же сказал тебе не останавливаться. Кацуки прижимает пальцы к простате Шото. — Я не подчиняюсь твоим приказам. — Н-не сегодня, можно… — слова Шото обрываются стоном. И так все продолжается. Для устойчивости, собственнически растопырив пальцы, Кацуки держит руку на талии Шото, пока переключается между тем, чтобы подвести его как можно ближе к краю и отступить, чтобы перевести дыхание. Постепенно Шото продолжает становиться все более и более грязным; после очередного раунда управления оргазмом его член начинает сочиться маленькими капельками предсемени на живот Кацуки, и каждый раз, когда ему отказывают в разрядке, он жалко дергается, глаза начинают закатываться. Кацуки впечатлен способностью Шото удерживать голос по большей части тихим. Но, учитывая ситуацию, у него нет особого выбора, кроме как приглушать крики тыльной стороной ладони, когда ему нужно, — и Кацуки более чем счастлив воспользоваться этим. — Ты прекрасен, — шепчет Кацуки посреди всего этого, и глаза Шото распахиваются в смятении, сдавленный крик срывается с его губ. Кацуки осознает это как раз вовремя и сжимает свободной рукой член Шото. Тело под ним, туго натянутое, отчаянно дрожит, грудь быстро вздымается и опускается, а трясущиеся руки пытаются найти хоть какую-то опору в бедрах Кацуки. Тяжелое дыхание превращается в слабый всхлип, когда Шото смотрит на Кацуки с разбитым выражением лица. Мгновение он моргает, прежде чем снова, опустошенный и полностью в его власти, растворяется в нем. Руки снова ложатся на плечи Кацуки, пальцы очерчивают кожу. — Т-ты… и вправду худший. Кацуки гордится собой, принимая оскорбление как медаль. Наконец после того, как он загнал своего парня до состояния потного хнычущего месива, когда опустошенный взгляд его глаз приобретает оттенок поклонения, Кацуки решает доставить ему временное облегчение. Он поворачивает руку так, чтобы при каждом толчке пальцы касались простаты Шото, и трахает его вот так, наслаждаясь прерывистыми стонами. Кусая Шото за плечо, он шипит: «Не могу дождаться, когда буду внутри тебя», — и жадными глазами наблюдает, как член Шото, сочась на кончике, дергается во второй руке. — Пожалуйста, Кацуки, пожалуйста, — умоляет Шото на ухо, хорошенький, как мечта. Кацуки дрочит ему раз, потом два, а потом вообще отпускает его член. — Только отсюда, — бормочет он, надавливая пальцами вверх. Шото смотрит на него расширенными зрачками, а затем уступает и с дрожащим вздохом прячет лицо в плече Кацуки. Кацуки продолжает массировать простату, медленно трахая, и Шото превращается в пластилин в его руках. При каждом прикосновении его бедра начинает подбрасывать в попытке уйти от стимуляции, но Кацуки останавливает его свободной рукой и увеличивает давление на простату Шото, потирая ее кругами. Он не спеша растирает, гладит и играет как ему заблагорассудится, наслаждаясь горячими сжатиями вокруг пальцев. Он чувствует себя жадным, но не может насытиться. Шото запинается на громком вздохе, ссутулившись под силой надвигающегося освобождения, и все же слабо толкается в трахающую его руку. От этого зрелища у Кацуки пересыхает во рту. Он дразняще проводит большим пальцем по трепещущим краям ануса. — Близко? Рука Шото тянет Кацуки за волосы. — Н-назови меня… хнн, Кацуки, Кацуки, я не могу!.. Он тянет голову Шото вниз, чтобы прошептать ему на ухо: — Шото. Шото, покажи мне, как ты кончаешь. — Св… Пожалуйста, боги, черт, Кацуки… Он чертовски красив, когда кончает. Черт, нет, он прямо-таки величественный, клянется Кацуки. Руки Шото царапают его плечи, когда он задыхается в глубоком долгом стоне, и Кацуки заглушает его, кусая кожу на горле. Он хочет увидеть его лицо, черт, какая жалость, что я это пропустил, но трудно сосредоточиться на этой мысли больше секунды, прежде чем его втягивает обратно в удовольствие Шото. Мышцы сжимаются вокруг пальцев, как тиски, а шея покалывает — но он продолжает тереть простату Шото, безжалостно выжимая из него все, пока Кацуки не чувствует горячую влагу слез на своей коже. Колени Шото не выдерживают, и он падает на Кацуки, но тот все еще не унимается, толкая на истончившуюся грань между болью и удовольствием. Шото бормочет ему в горло, умоляя о большем, умоляя остановиться, просто произнося его имя, словно это единственное слово, которое он помнит — это абсурдно и очумело, и так чертовски мило, Кацуки клянется, что чувствует, как сорвалось его собственное сердце. И наконец, когда Шото почти рыдает у него на шее в промежутках между клокочущими стонами, одна рука машет перед ним, бесполезно пытаясь остановить, а другая вцепляется в грудь Кацуки, тогда Кацуки дает ему передышку от ощущений. Он медленно вытягивает первых два пальца и оставляет один внутри, чтобы чувствовать, как Шото непроизвольно сжимается вокруг него. Кацуки прикусывает язык от ликования. Левая рука скользит вдоль позвоночника Шото, пока он сосредотачивается на входе, потирая большим пальцем края, и, наконец, вытаскивает последний палец. А Шото просто лежит на нем и, блядь, принимает это, тихие всхлипы доносятся из его горла. Кацуки так сильно его любит, что это все, о чем он может думать. Тело Шото дрожит рядом с ним, разгоряченное и потное. Кацуки вытирает руку о футболку. Он хочет, чтобы Шото как следует восстановился, и то, что он упал и распластался на Кацуки, дрожа и блаженствуя — не самый идеальный способ сделать это. Поэтому очень мягко он обхватывает рукой талию и передвигает его, чтобы уложить на футон. Но когда он пытается накрыть его одеялом, оно отбрасывается, и вместо этого его самого подтягивают ближе. И то верно, по крайней мере Кацуки может согласиться на то, чтобы поделиться теплом своего тела с Шото; он прижимает своего парня ближе и проводит рукой по его мягким, мягким волосам. Кацуки остро ощущает раскаленное, пылающее в животе возбуждение. Его немного трудно игнорировать. Но ему удается повернуть их тела так, чтобы член не соприкасался с лихорадочной кожей Шото, и он делает все возможное, чтобы по крайней мере немного отложить в сторону насущную заботу о своем бешеном стояке. Было бы здорово, если бы сознание Шото сначала вернулось в физическое тело — после этого Кацуки, конечно, подумает, как кончить. А пока он продолжает одной рукой успокаивающе выводить круги на его спине, а другой — поглаживать взъерошенные, влажные от пота волосы. И все это время Шото чертовски мил, глаза зажмурены, дыхание слегка прерывистое. Какая-то злая часть Кацуки хочет повторить то, что он только что сделал, просто чтобы увидеть, как Шото размажет после того, как его уже сломили. Немного пугает, какие стороны Кацуки может вытянуть наружу Шото. После долгого молчания Шото поднимает дрожащую руку и проводит по подбородку Кацуки. — Ты… такой злой. — К его большому удовлетворению он звучит совершенно выебанным, горло явно саднит. Кацуки сдерживает ухмылку, берет его руку в свою и целует ладонь. — Расплата за дом на дереве. — До сих пор? — Я ничего не делаю наполовину. — Ты… — Шото делает глубокий вдох и расслабленно откидывается на прохладное одеяло. — Тебе понравилось, злой ты человек. Кацуки смеется. Они лежат так с минуту, Кацуки проводит костяшками пальцев по коже Шото и наслаждается мурашками, которые поднимаются вслед за ними, а пальцы Шото рассеянно рисуют узоры на коже шеи и челюсти Кацуки. Он тратит время на то, чтобы пройтись взглядом по чертам лица Шото: четко очерченному уголку рта, изящному изгибу бровей, ресницам и милым щекам. Красивый ублюдок. Его, Кацуки, красивый ублюдок. Очень самодовольное тепло поселяется в груди — теперь эта мысль капец как доставляет. Внезапно глаза Шото распахиваются, выводя Кацуки из оцепенения. В этот момент, с оглядкой назад… В этом нет никакого смысла. Но по какой-то непостижимой причине, когда их глаза встречаются, Кацуки вдруг снова чувствует себя маленьким мальчиком, застенчивым, неопытным и бессильным перед лицом какой-то великой неведомой судьбы, мчащейся к нему. Он сглатывает от внезапно нахлынувших эмоций, стараясь как можно сильнее их подавить. Шото, кажется, не замечает, насколько уязвимым чувствует себя Кацуки. — А как же ты? — спрашивает он каким-то даже невинным тоном, его глаза опускаются, а потом снова встречаются с Кацуки. — Разве ты тоже… Кацуки улыбается, но получается больше похоже на гримасу. — Вроде. — Ну, позволь мне… — Нет, я могу позаботиться об этом. Шото уже встает и делает паузу, чтобы бросить на Кацуки иронический взгляд. Затем снова опускает его перед тем, как закатить глаза. — Не говори глупостей. Позволь мне. Член Кацуки дергается от нотки покровительства в глазах Шото, которая не имеет права так заводить, черт возьми, трахнуть его, трахнуть его. — Черт, ладно, ладно. Да. Шото посмеивается себе под нос. — Прозвучало не очень убедительно. — Он слегка морщится, когда садится, и неописуемое чувство победы снова гудит в затылке Кацуки. — Давай сюда, ложись на спину. Кацуки следует указаниям, не отводя взгляда. — Будет больно. Шото перекидывает ногу, все еще немного подрагивающую, через бедра Кацуки и переносит на них вес, пока занят поисками бутылки со смазкой. — Мы оба знаем, что боль не является препятствием. — А что же тогда? На это Кацуки получает упрямый взгляд, и все заготовленные реплики тают на языке, когда тот сопровождается грубым передергиванием по его члену. Это вырывает из него удивленный стон. Шото слишком долго смотрит на эрекцию Кацуки, потом облизывает губы, коротко сглатывает и приподнимается на коленях. Он льет смазку на член Кацуки, но руки заняты тем, чтобы удерживать его на бедрах Кацуки, так что тот получает шокирующую волну холода. Ноги Шото все еще слегка дрожат. Разве Кацуки не должен чувствовать себя плохо из-за этого? Это будет больно, он же уже сказал, и, конечно, он любит причинять Шото боль, но только когда ему приятно — это может быть слишком, его поруганная дырка и боль в спине заставят его завтра пожалеть… Шото опускается, и в мозгу Кацуки происходит короткое замыкание. — Бля, бля, бля, блядь… — ахает он, не раздумывая толкаясь вверх в обжигающий жар. — Подожди!.. — Шото вскрикивает и вздрагивает, ноги сразу же подкашиваются, и он наклоняется вперед. — Черт, дерьмо, прости меня, я… — Кацуки обхватывает Шото одной рукой, а другой приподнимается вверх. Взрыв беспокойства с легкостью заставляет бедра лежать неподвижно. — Ты в порядке? Тодороки, детка, я со… — голос прерывается, когда он встречает взгляд Шото. Не сердитый. Как будто Вселенная хочет добавить издевку к травме, Шото начинает — какого черта — он начинает смеяться. Кацуки не знает, следует ли называть это смехом, но к тому времени, как он садится, все еще опираясь на руку, плечи Шото трясутся, и он продолжает тихонько хихикать, одной рукой прикрывая рот. Он полностью устроился на члене, по сути, сидя на нем, ноги обхватывают талию Кацуки, а другая рука покоится на его плече. Рука Кацуки крепче сжимает Шото. — Ты… в порядке? Шото глубоко вздыхает и смотрит на него сквозь ресницы. Уголки губ подергиваются. — Да. — Ты уверен? — М-м-м. Больно. Черт. — Я же говорил, что так и будет… Шото с хмыком качает головой, обрывая его. Он наклоняется ближе и — серьезно, какого хрена — целует Кацуки в нос, поглаживая большим пальцем его скулу. — Я просто не был готов. Кацуки морщится. — Извини. — Перестань так говорить, это странно. Это было хорошо. Это хорошо. — Он немного сдвигается. — Так хорошо. Кацуки пристально смотрит на него, пытаясь понять, что за чертовщина творится у него в башке. Шото серьезно смотрит в ответ. — Что случилось? — наконец говорит он, голос еще тише, чем раньше. У Кацуки перехватывает дыхание. Не спрашивай меня так. — Я… — Он наклоняет голову вперед, позволяя ей упасть на плечо Шото. Немного неудобно, но это хорошо. Так хорошо. — Я не хочу навредить тебе. — Ты не причинишь мне вреда. — Шото обнимает его в ответ и сжимается вокруг Кацуки, чтобы подчеркнуть сказанное. Дыхание Кацуки прерывается. — Я просто счастлив. Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Слова летят прямо к члену Кацуки — против его воли, мог бы он добавить. — Не говори так. — Почему нет? — От этого хочется тебя выебать. — Ты уже меня ебешь. Не открывая глаз, Кацуки поворачивает голову к шее Шото. — Типа от этого хочется плакать. — Что? — Шото кажется обеспокоенным. Улыбка появляется на его губах, хотя он и не думал об этом. Что это за чувство? — Ничего. Не имеет значения. Молчание Шото такое, словно он хочет поспорить, Кацуки чувствует это в воздухе, но затем — так же тихо — он его отпускает. — Хорошо. Кацуки отстраняется и улыбается, встретившись с Шото глазами. На секунду его взгляд кажется удивленным, а затем Шото становится застенчивым, чертовски милым, милым, милым, и он улыбается в ответ. Ни с того ни с сего Кацуки ловит себя на мысли, что хочет состариться с этим мудаком. Это слишком слащаво, слишком много, его мысли выходят из-под контроля. — Шевелись, — бормочет он, просто чтобы отвлечься. Улыбка Шото становится дерзкой, и он делает это. Они двигаются не быстро, не так, как Кацуки думал, что хотел. Он надеялся на это с того случая в домике на дереве — если совсем начистоту, с того момента, как сошли с дурацкого поезда, — но потом случилось вот это все сегодня вечером, и еще кое-что произошло на холме, и был этот разговор с Даби, а до этого лестница для домика на дереве, и семья Шото, и широкая шляпа от солнца, и эта дурацкая коллекция фигурок супергероев на полке над столом, и… — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — бормочет Шото, продолжая скользить на нем. Голос Кацуки хриплый. — Да. Да, я в порядке. — В порыве внезапной нужды он тянется вперед и глубоко целует Шото. Темп соответствует томному движению их бедер, и это прекрасно. Он отстраняется и влажно шепчет в губы: — Более чем в порядке. Дыхание Шото сбивается, когда член Кацуки касается его простаты. — Хорошо, — вздыхает он и наклоняется для еще одного поцелуя. Пальцы пробегают по его волосам, иногда дергая, в основном лаская, и Кацуки это нравится. Ему нравится, как поднимается и опускается грудь Шото, то, как он ощущает дыхание всем его телом. Ему нравится, как Шото дрожит, когда почти полностью поднимается, и у него перехватывает дыхание, когда снова опускает бедра. Ему нравится, как хорошо вокруг его члена, горячо и влажно, и так туго, что Кацуки и вправду думает, что может сдохнуть. Ему нравятся выражения лица Шото, и то, как он кусает губы, и как, поймав пристальный взгляд Кацуки, притягивает его к себе для новых поцелуев. Жар продолжает расти глубоко внутри, но Кацуки хочет его оттянуть, не хочет, чтобы это кончалось. Он тянется, чтобы лизнуть теплую кожу на ключице Шото. — Хнн… — Плечи Шото смущенно приподнимаются, хотя голову поворачивает, еще больше открываясь для жадного рта Кацуки. — Чего ты стесняешься? — Он продолжает целовать его шею. — Не стесняюсь, просто… — Шото почти хрипит, пока Кацуки втрахивается в него, нежно, но вполне определенно, с чувством. — Это слишком много для того, чтобы принять. Кацуки делает паузу. — Типа мой член? — Нет, боги, я имею в виду… Я имею в виду… — Он стонет. — Я потерял ход своих мыслей. Кацуки смеется глубоким грудным смехом. Чувствует, как на груди выступают капельки пота, а внизу живота что-то сильно сжимается, предупреждая о близкой разрядке. Воздух в комнате удушающе горячий, единственные звуки — стрекотание сверчков из сада, их собственное тяжелое дыхание и шлепки липкой кожи. Его руки горят от напряжения, и хочется пить, теперь, когда он думает об этом, его чертовски мучает жажда. Тело Шото словно горит на нем, лихорадочное и раскрасневшееся, с волосами, падающими на глаза, когда он смотрит вниз, туда, где они соединяются, а потом смотрит на Кацуки и усмехается, приподнимаясь для следующего толчка. Кацуки мог бы делать это вечно, и этого было бы недостаточно. — Знаешь… — Шото вздыхает, когда он наполняет его еще раз, пронзительно остро. — Думаю, в детстве у меня был мокрый сон об этом. Кацуки тянется вперед и подтягивается, чтобы втрахиваться в Шото быстрее. — О чем ты? — В детстве, — повторяет Шото, прежде чем застонать и упасть вперед. Он перестает двигаться и позволяет Кацуки контролировать темп, такой сверхчувствительный к удовольствию. «Наверное, есть в этой комнате что-то такое», — мелькает на краю той части сознания Кацуки, которая еще не потеряла ясность ума. Секс в спальне, в которой он вырос, второй оргазм, когда его выебали в собственной детской комнате… Кацуки стонет, толкаясь быстрее. Шото гортанно хнычет. Что бы он подумал, если бы знал, что жизнь приведет к этому? Если бы знал, что здесь окажется Кацуки? Был бы он доволен? Предвкушал ли встречу с ним? И снова, как по маслу, он слышит эти восхитительные слова: ты, наверное, мой самый любимый человек на свете. — Это почти, — Шото задыхается, откидывая голову назад, и его руки больно сжимают плечи Кацуки, — словно… хнн… Глаза Кацуки прикованы к его лицу, собственное дыхание превращается в учащенное пыхтение. Он кладет обе руки на талию Шото и трахает его так глубоко, как только может. — Словно что? — Делая это здесь, я начинаю думать… — Шото крепко зажмуривается, черты лица искажаются от удовольствия. — Черт. С-словно это мой первый раз, тебе так не кажется? — Он моргает и смотрит на Кацуки как-то застенчиво и довольно одновременно. — Он все равно был с тобой, но я… Б-боги… Мне нравится вот так. — А потом он целует его, и все, что Кацуки может чувствовать, слышать и думать — это Шото. Его имя срывается с губ Кацуки между одобрением и стонами, похожими на мольбу. — Шото, блядь, Шото… — Кацуки. — Шото прерывисто вздыхает и проводит руками по шее Кацуки. Прикосновение болезненно сладкое. — Я… Черт, я люблю тебя. Кацуки забывает дышать. Пружина, туго свернутая в животе, внезапно раскручивается, и он с силой сгибается вперед, не в силах удержать контроль над реальностью, и кончает так сильно, что белеет в глазах. Он не знает, молчит или кричит, все, о чем может думать — это давление и удушающая жара, невыносимое удовольствие и прекрасная тяжесть тела на нем и Шото, Шото, чертов Шото. Когда он приходит в себя, прислоняется к Шото, полностью истощенный. Руки слабые, сомкнутые вокруг его талии, и он дрожит. Шото в ненамного лучшем состоянии, крепко прижимает Кацуки к своему телу, пока переживает толчки собственного оргазма. Кацуки чувствует его, свою сперму, горячую и влажную внутри Шото, плотное давление вокруг его члена, которое сжимает, сжимает, как тиски, словно и не отпустит никогда. — Твою мать, Шото. — Он кладет руку на поясницу Шото. — Ты такой чертовски горячий, ты идеальный, кончай для меня, я люблю тебя, я люблю тебя, кончай для меня прямо сейчас. Шото скулит, пытаясь оттолкнуть его, и надрачивает свой член. Последняя струя горячим подтеком падает на живот Кацуки, а затем Шото почти что сваливается на него. Кацуки прижимает его к себе и плюхается обратно на футон, сразу же натягивая на них одеяло. Шото вздрагивает. Он выглядит совершенно измученным и издает едва слышный всхлип, когда Кацуки осторожно вытаскивает член. Кацуки пытается сделать все по-быстрому, хватает ту же бедную футболку, которую использовал до этого, чтобы хоть как-то убрать следы того, что они тут натворили. Он вытирает сперму, вытекающую из задницы Шото, и он ебанулся, но при виде этого его разум снова начинает думать о пошлостях. Вряд ли это сейчас сильно поможет, но они не могут заснуть вот так, когда есть опасность — пусть и крохотная, — что утром кто-то зайдет к ним. Поэтому Кацуки каким-то чудом собирает все силы и спешит в ванную, чтобы взять теплое влажное полотенце. Когда он возвращается, веки Шото подрагивают, и он снова стонет, на этот раз больше недовольно, и рука вслепую тянется к Кацуки. — Одну секунду, я почти… — Кацуки заканчивает и швыряет грязное полотенце обратно в ванную. Надеясь, достаточно далеко, чтобы никто его не увидел, если зайдет. Прямо сейчас это все, на что хватает сил позаботиться, и наконец, наконец, он позволяет своему измученному телу упасть рядом со своим парнем. К нему тут же прилипают. Шото удовлетворенно вздыхает, уткнувшись носом в его ключицу, прижимается ближе и, похоже, сразу теряет сознание. На самом деле, Кацуки не уверен, что тот не спал с самого начала. Чертов любитель обнимашек. Кацуки закатывает глаза и откидывается на подушку. Руки обнимают Шото и, прежде чем присоединиться к нему, он целует Шото в лоб. — Спокойной ночи, глупыш. Ты тоже мой любимый человек.

****

На следующее утро их будит Фуюми. Кацуки слышит кого-то по ту сторону двери и едва успевает моргнуть затуманенными глазами, как дверь медленно приоткрывается и в комнату заглядывают два карих глаза. — Доброе утро. Глаза Кацуки закрываются, и он плюхается обратно на подушку. Правая рука онемела под тупой большой головой Шото. Голос становится мягче. — Мальчики, вы встали? Кацуки бормочет что-то, что, как он надеется, похоже на «Да, мы проснулись, да», и медленно выдыхает, чувствуя, как сон уже заволакивает сознание. — О! Мне очень жаль. Ее голос звучит странно. Почему у нее такой голос?.. Глаза Кацуки распахиваются, и он вскакивает, случайно скидывая Шото со своей руки. С растущим ужасом он смотрит на Фуюми, а затем вниз на одеяло, накинутое до талии, на его совершенно очевидно обнаженное тело, голого Шото рядом, который дуется во сне и пытается свернуться калачиком вокруг Кацуки в поиске тепла, и снова смотрит на нее. Голос Кацуки, кажется, отказал. Фуюми смотрит в угол и прикрывает нижнюю часть лица, не в силах скрыть смущенную улыбку. — Извини. Надо было постучать. Кацуки пытается сглотнуть то, что кажется его сердцем в горле. — Н… эм… С явным извинением в глазах она переводит взгляд на него. — Завтрак будет готов, когда вы будете… готовы. — Не дожидаясь ответа — как будто он мог выдать что-то большее, чем пустой взгляд, — она мягко закрывает дверь, и Кацуки слышит, как ее шаги затихают в коридоре. Он не может оторвать глаз от двери. Если она не знала раньше, то, черт, теперь знает наверняка. Рядом с ним Шото мычит и моргает одним приоткрытым глазом, карим. — Бакуго, обними меня, — ворчит он и придвигается ближе. Кацуки проводит рукой по жесткой щетине на подбородке, тупо моргает на дверь и ложится обратно. Шото без раздумий забирается на него и устраивается на груди, словно это самая удобная поза в мире. Этот несносный ублюдок-коала. По привычке Кацуки поднимает руку, чтобы обнять его в ответ. Она не выглядела сердитой. Или что ей противно. Или, черт, она не выглядела даже удивленной. Даби ведь так и сказал, верно? Кацуки сердито смотрит в потолок. По крайней мере он думал, что они, блин, вели себя более скрытно. Им придется идти на кухню с этими великолепными черничными блинами, и мать Шото одарит его той понимающей улыбкой, и теперь Кацуки будет знать, почему она такая всезнающая, и от этого хочется умереть. А также вроде как и вправду, и вправду не хочется. Совсем. Шото отвлекает его от мыслей, когда поворачивается так, что его подбородок упирается в грудь Кацуки. Он сонно моргает, открывает глаза и наклоняет голову. Мутный взгляд останавливается на фигурках над столом, потом снова на кровати, а потом на Кацуки. Кажется, очень медленно Шото складывает по кусочкам картинку, где они и что делают, и от осознания его рот открывается в маленьком «о». Кацуки сердито смотрит на него, щеки горят. — Привет, Половинчатый. Шото пристально смотрит на него в ответ, а затем расплывается в улыбке, от которой морщинки появляются в уголках его глаз. — Доброе утро.